Рассказы
Шрифт:
Сейчас в моду всё больше входит такая турфишка: ты, к примеру, садишься в машину, если она у тебя есть, и едешь на пару суток в какой-нибудь русский провинциальный городок. Километров за триста. Разумеется, предварительно заказав номер в местной гостинице. Бродишь по городку, думаешь о главном. Около городка может находиться какой-нибудь Святой Источник, или какая-нибудь усадьба, или монастырь, или грибное место, или охотничье угодье, или сторожка с сеновалом и местными селянками. Это уж — кому что нравится.
Заграница — дело хорошее. Но выясняется, что у нас не хуже.
Некоторые
Надо сказать, что интенсивный подсад на русскую провинцию осуществляется во всех слоях общества. Рублевский бомонд косяками летает в глубинку на своих джетах (это по-нынешнему: частный самолет) или вертушках. То, что раньше считалось провинциальной тоской гоголевско-щедринского города №№ и «свинцовыми мерзостями русской жизни» (Макс Горький), то, что обидно обзывали «Муходуйск», «Скотозадово» или «Блевочёсово», теперь — наконец-то! — обернулось своей обратной — светлой — стороной. Диалектика.
Я подсел на русскую провинцию сразу и навсегда. Джета у меня нет, но позволить себе купе или обычный авиарейс (если туда летают) я могу.
Последний раз судьба занесла меня в славный город Брянск, а заодно в чудесное место — Овстуг, в усадьбу Федора Ивановича Тютчева. И я — счастлив.
Самолет от Москвы до Брянска летит сорок минут. То есть летит-то он минут десять-пятнадцать чистого времени. Сначала минут двадцать он то ли сердито, то ли растерянно, как пенсионерка по бутику, блуждает по шереметьевским взлетным колдобобинам, потом летит, а потом минут десять рулит уже в Брянске. За время полета стюардессы успевают с неправдоподобной стремительностью напоить клиентов чаем и накормить вафлей «Мишутка» (волшебная вафля!).
Отвафлившись, я вышел из самолета и въехал в Брянск.
Господи, как же я люблю наши города! Покой и задумчивость — как после пятилитровой клизмы.
Прекрасная гостиница «Брянск». Рисепшн взбадривающе называется вахтой. Утром — непреодолимое желание за сорок секунд одеться, застелить постель и выйти на утреннюю перекличку. На этажах — дежурные тетеньки с ключами. Тётеньки — нечто среднее между Васнецовской Алёнушкой и вышибалой из пивного зала «Яма». Ключи — с деревянными бумбульками. Типа лимонки. Похожи на те, которые, помню, мы вытачивали в детстве на уроках труда. На моей бамбульке было аккуратно написано ручкой: «Не лапь: взорвется». Тетеньки, несмотря ни на что, — хорошие, крупные и добрые. Надежные, какие-то. Глядя на них, невольно вспоминаешь такие же добрые, крупные, хорошие и надежные слова: «отёл», «мясомолочный», «приплод», «выпечка», «огузок» и т. д. На завтрак в гостинице вместо йогурта — сметанка. Оладьи, блины, котлетки. Хорошо.
Вообще, глядя на брянцев и — особенно — «брянок» и завтракая
Очень сильное впечатление произвел на меня концерт художественной самодеятельности студентов Брянского университета. Например, исполнение танца фламенко. Я был поражен сочетанием жизнеутверждающей русской упитанности и роковой испанской страсти. Думалось: такой Кармен лучше не изменять. А ещё русскую народную песню «Валенки», а заодно и танец под нее исполнила прекрасная девушка с фамилией Кисель. Боже, как она танцевала! В конце, правда, Кисель слегка запутался в ногах и упал на попу. Но это было даже ещё лучше танца. Хлопали Киселю стоя.
А потом я поехал в Тютчевский Овстуг. Это полчаса от Брянска. Господи, какая же благодать! Барский дом, вековые дубы, пруд, дорожки.
По парку бегают две изящные, как паруса, белоснежные легавые. С ними еще одна — кривоногая плотная шавка с лицом прапорщика. Для полноты Бытия. Вроде баланса Дон-Кихота с Санчо Пансой.
В пруду — три алебастровых лебедя с клювами цвета переспелой хурмы. Сначала кажется, что лебеди неживые, настолько они задумчивы и торжественны. Можно сказать, державны. Словом, все в усадьбе (кроме, надо думать, прапорщика), как во времена Федора Ивановича.
Экскурсоводы, влюбленные в свое дело, взахлеб рассказывали об Овстуге и Тютчеве. Посетителей — очень много. Все хотят к Тютчеву. Один из посетителей (судя по плотности — местный человек) спросил:
— Скажите, пожалуйста, а сколько у Тютчева было детей?
— Трое, — ответила женщина-экскурсовод. Подумала и добавила. — От первого брака.
— А от второго? — не унимался посетитель.
— Тоже трое, — сказала женщина. Кстати, женщина — совершенно брянского формата. Сто сорок — сто двадцать — сто сорок. Родина-Мать. Грёза Кустодиева. Майский сон Рубенса. Мечта грузина.
— А ещё дети у Тютчева были?
Женщина слегка покраснела:
— Были.
— Сколько? Кто рожал? — это уже был допрос. Посетитель явно включил Лубянку.
— Трое, — опустила опахала ресниц экскурсоводша. — Денисьева родила. Последняя любовь Федора Ивановича. Ей он посвятил свой знаменитый «Денисьевский цикл»…
— Так, — резюмировал следователь, не обращая внимания на цикл, — трижды три — девять. Неплохо. А у вас дети есть? — вдруг спросил он.
— Есть. А что?..
— Сколько?
— Трое, — окончательно зарделась тютчевед.
— Добр;… - он удовлетворенно шлепнул лопатообразной ладонью себе по ляжке. Звук — как будто пудовый жерех шлепнулся в воду.
Следователь был явно удовлетворен. Я тоже. Как же тут у них на Брянщине всё уютно! Всего по три. Лебедей, кстати, тоже — три. И собак.
В последний, третий, к слову, вечер в Брянске я зашел в местный ресторанчик. Думаю, надо выпить за всё за это. Подходит официантка. Подплывает брянским лебедем.
— Какая, — говорю я, любуясь лебедем, — у вас тут хорошая водка есть?