Рассказы
Шрифт:
III
Стояла четвёртая неделя поста. На пятой Пете непременно надо было ехать в Нижний, а Анночку за всё это время ему никак не удавалось повидать. Гулять она больше не ходила, ко всенощной и обедне тоже, вечеринок по случаю поста не было. Петя пьянствовала, ещё неделю, мамаша драла его за волосы и била палкой, и он сидел в лавке, а сердце у него глодало так, что он говорил Алексеичу:
— Прости, брат мочи нет. Хоть руки на себя наложить. Так вот и жжёт.
Увидел он её только за день до отъезда. Потупившись, она
— Анночка, завтра мне ехать. Да как же бы тебя, голова, повидать? Просто хоть удавиться, так невтерпёж.
Условились встретиться вечером. Анночка пойдёт к тётке, посидеть там до восьми часов, а Петя подождёт её на углу. Улица там пустынная, и немножко можно поговорить.
— А теперь, — говорила Анночка торопливо, — ты, Петя, иди. А то увидят, боюсь.
Петя проводил её, не помня себя, ещё несколько шагов, вернулся в лавку и, еле дождавшись вечера, стал сторожить на углу. И как только скрипнула калитка, и появилась фигурка в серой шапочке, так точно отшибло у него память. Подошёл к ней, взял ее за руку, и из глаз брызнули слёзы.
Шли они по пустынной улице, которая выходила прямо в мелкий ельник, было уже темно, только от талого снега шёл ещё блеск, смотрели друг на друга и не знали, что сказать. В самом конце стояли там старые срубы, одним боком упирались в пустой огород. Зашли они, сами не зная, как, туда, и лежали там на прелых щепках три мокрых бревна. Анночка опустилась на них, закрыла руками лицо и начала плакать. Петя встал рядом и стукался головой о срубы.
Что тут было говорить? Видно было всё. Пете надо ещё в солдаты, служить придётся три года, кондитер же и человек хороший, и жених не плохой, а отец как упрётся на чём, так его и не сдвинешь. И маменька тоже уговаривает, что две младшие сестры подрастают и тоже заневестятся скоро.
— Петя, Петя!.. — твердила, всхлипывая, Анночка. — Зачем я тебя полюбила!..
И Петя понял, что поделать ничего нельзя, перестал стучать о срубы головой и сказал:
— Так-таки за кондитера и пойдёшь?
Анночка опрокинулась на бревна спиной, забила руками и закричала:
— Не пойду. Не хочу! — и начала громко рыдать.
— Одного тебя, Петечка, люблю, — твердила она, прижимаясь к нему. — Ни за кого не пойду. Пусть сестры выходят, а я тебя буду ждать.
Целуя её, Петя позабыл всё — и солдатчину, и мамашу, и поездку, и они обнимались, пока Анночка не спохватилась.
— Ой, сколько времени-то, погляди! — и, испугавшись, заторопилась. — Надо идти, надо идти!..
— Так будешь ждать? — спрашивал Петя, глядя ей в глаза.
— Буду ждать! — закидывая назад голову, твердила она. — Пусть, что хотят, то и делают. Буду ждать.
Петя шёл домой, бодро ступая по грязи, и думал:
«А может, и не выйду в груди. Тогда наплевать на всё, уговорю мамашу и сейчас же женюсь».
На следующий день, когда он сидел уже в санях, мамаша кричала ему:
— Смотри же, Пётр, в
— Да что вы, мамаша! — солидно отвечал Петя. — Не беспокойтесь же. Не в первый же раз.
— Да уж такое ты нещетко, что каждый раз за тебя сердце болит. Скажи Серёженьке-то, чтобы присмотрел за тобой.
Серёженька был его старший брат. Он служил в Нижнем в банке и был важной шишкой, не то что Петя, который, не захотев учиться, так и остался уездным купцом.
Два дня дороги в думах об Анночке мелькнули быстро. По приезде начались рассказы брату и дела. Петя ходил по складам, разговаривал с доверенными, выбирал какой ему был нужен товар, чинно гулял с братом и его женой по улицам, смотрел на народ и думал об Анночке, которая его ждёт.
Две недели пролетели, как сон. В среду на Страстной он собрался домой, и как раз через Волгу сделался плохой переезд. Брат уговаривал подождать, но Петя не послушался, поехал и провалился с санями под лёд. Выкарабкавшись кое-как, вернулся обледенелый назад, получил воспаление лёгких и пролежал без памяти, в жару, девять дней.
В конце Пасхальной недели, когда он только, только стал приходить в себя, приносят ему телеграмму:
— Выдают насильно. Что делать? Приезжай. Твоя навек Анночка.
Петя вскочил и хотел скакать домой, но к вечеру забормотал и снова впал в бред. Всё рвался бежать, кого-то убивать, так что доктор велел его связать. А когда снова пришёл в себя, то громко стал плакать и послал Алексеичу телеграмму, чтобы передал Анночке:
— Не выходи. Лежу без памяти. Скоро приеду.
Его продержали в постели ещё недели две, но, как только позволили, он вскочил худой, как кощей, с провалившимися щеками, сел в тарантас и поскакал.
IV
Мать так и ахнула, увидя, каков он стал, но, не отвечая на её расспросы, он прямо спросил:
— Мамаша, а у Панкратовых свадьба была? — и когда узнал, что на прошлой неделе была, то, не говоря ни слова, вышел на двор, влез по лестнице на сеновал и уткнулся там лицом в сено.
Сильно волнуясь, мамаша бегала внизу и кричала:
— Пётр, а, Пётр! Петя. Да сойди же ты вниз. Хоть поешь, с дороги-то. Вот какие ноне дети пошли. Приехал, целый месяц в чужом городе сидел, чуть не умер там, и заместо того, чтобы с матерью поговорить, на сеновал полез.
Но Петя поглядел на неё из сеновальной двери мутными глазами и проговорил:
— Мамаша. Оставьте меня в покое, а то я, пожалуй, удавлюсь.
Он пролежал на сеновале часа три и думал разные мысли: то хотел пойти к кондитеру и убить его, то решал украсть Анночку и убежать с ней в лес, ещё думал пойти ночью к их спальне и повеситься на дереве, чтобы, проснувшись, они увидели его высунутый язык, но, главное, чувствовал, что Анночка пропала для него навек, что ею теперь владеет, ласкает и целует другой, и это жгло так, что, набив в рот сена, он жевал его и мычал.