Рассказы
Шрифт:
Испуганный маленький чеченец смотрел на офицеров, настороженно переводя глаза с одного на другого, – и в какой-то миг мы вдруг встретились с ним взглядом. Может быть, не увидев на мне военной формы, он испытал какую-то безумную надежду – в лице его что-то дрогнуло, он даже встрепенулся и, вытянув шею, выглянул из-под локтя одного из офицеров и уставился мне в глаза. Но в следующую секунду взгляд его ушел в сторону, как бы мгновенно вычеркнул меня изо всех возможных вариантов спасительной надежды.
– Поднял руки… Ну? Кому сказано, – спокойным, будничным голосом приказал лейтенант
Мальчишка покачнулся, выпрямился, затем медленно, как бы через силу, приподнял над головою руки раскрытыми ладонями вперед. Лейтенант склонился к нему, нагнув голову в вязаной шапочке, захватил полы его одежды и рывком распахнул в стороны.
– А-а… Вот они! – воскликнул офицер.
Он выхватил две темные бутылки из внутренних карманов куртки. Мальчик сделал слабое движение, словно непроизвольно хотел удержать то, что у него забирали. Но как бы мгновенно постигнув свою обреченность, он медленно опустил руки, судорожно обхватил одной рукой тонкое запястье другой, переступил с ноги на ногу – и замер на месте, потупив голову.
Этот лейтенант неплохо относился ко мне. Оказалось, мы с ним были одногодками, его звали Борей. Он охотно разговаривал со мной, шутил, рассказывал о себе. Как и моложавый лейтенант, он носил усы – но у того они были узенькие, тонкие, а у лейтенанта Бори усищи были густые, нависающие, казацкие.
– Что происходит? – спросил я у него. – Лейтенант, что есть в этих бутылках?
– Это есть большая дрянь! – смеясь и показывая из-под раздвинутых усов широкие белые зубы, отвечал лейтенант. – Это есть зажигательная смесь под названием «смерть русским танкам».
– Что надо с ним делать? – продолжал я спрашивать. – Неужели арестовать… арестуют его?
Я знал, что, несмотря на все мои старания, свободно говорить по-русски мне никак не удавалось. В особенности когда я волновался. И мне было не очень приятно, когда кто-нибудь замечал это. Но на лейтенанта Борю я не обижался, когда тот начинал откровенно поддразнивать меня. Он это делал с юмором, добродушно улыбаясь. При этом широко разъезжались оттопыренные щеки с двумя ямочками, обозначавшимися за пределами его висячих усов.
– Кого? Этого бандита, что ли? – как бы удивленно произнес он. – Да вы что?
Нет, мы с детьми не воюем. Не воюем с детьми и женщинами, правда ведь? – обратился он к моложавому лейтенанту.
– Ты дело делай, не болтай, – резко оборвал его тот, пристально разглядывая мальчишку.
– Вот ты и делай, я свое уже сделал, – сразу же переходя на другой тон, отвечал лейтенант Боря: и он демонстративно приподнял зажатые в руках бутылки с зажигательной смесью…
Мне было ясно, что эти два офицера не ладят друг с другом. И что-то неизвестное таилось за тем, какими напряженными взглядами они обменялись.
Майор приподнялся в переднем люке и, в нетерпении постукивая прикладом автомата по броне, разразился ругательствами.
– Долго мы будем тут торчать как мишени? – крикнул он. – Лейтенант Киселев!
Дождешься у меня внезапной ракетной атаки. А ну, поскорее сматываемся отсюда! Киселев!
– Я не
– Кончай трепаться, змееныш! – набросился на него майор. – Тактик нашелся!
Идет на задание, личное оружие забывает! Командир еще! Где уж тут другим!
Совесть, Киселев! Бери бутылки у Данилова и лезь в машину. А ты кончай комедию крутить, Данилов! Война здесь вам или детсад?
Тут произошло нечто, чего я не понял вначале. Лейтенант Киселев забрал у лейтенанта Данилова бутылки и полез в бронемашину. Нервное, с нежной розоватостью лицо его разгорелось, губы дергались. На несколько секунд он заслонил от меня тех, что оставались снаружи. А когда я, пропустив офицера на его место, снова приподнялся в машине, то увидел, что лейтенант Данилов тащит мальчишку, обхватив его сзади под мышками. Тот извивается в его руках, слабо вскрикивает сиплым мальчишеским голосом, обвисает всем телом, как бы пытаясь присесть… Но сильный офицер тащил его волоком, быстро и решительно, дотащил до конца дома и скрылся вместе с ним за углом.
Мне показалось, что я услышал два последовавших друг за другом выстрела.
Затем я увидел, как лейтенант в вязаном колпаке с петушиным гребнем торопливо выбежал из-за угла дома, на ходу засовывая в кобуру свое табельное оружие, пистолет Макарова. Которым, кстати, он мне предлагал временно одолжиться, когда мы собирались ехать в рейд.
Далее, когда мы возвращались из рейда, я спросил у него, возможно ли такое, чтобы русский офицер застрелил малолетнего мальчишку. Мне показалось, он уверенно ответил: нет, это никак невозможно. И что он, мол, отвел за угол и отпустил этого чечененка на все четыре стороны. Громко смеясь, лейтенант обнимал меня за плечи, хлопал по спине.
Все это я еще смог понять. Но потом, когда мы вернулись на командный пункт, вдруг обнаружилось, что я перестал понимать по-русски. Со мною что-то произошло – я ни единого слова не понимал из того, что говорил сопровождавший меня штабной офицер. А двадцать минут спустя было совершено нападение боевиков на наш командный пункт. Они прошли через канализационные люки и атаковали непосредственно внутри территории автобазы. Казалось, они выскакивают, строча из автоматов, прямо из-под земли. Майор и старший лейтенант Киселев, и штабная охрана были убиты в первые же минуты схватки.
Когда во дворе началась стрельба и загремели взрывы, командиры не успели даже выбежать из полуподвала, где располагался КП, – на лестнице их встретил и отбросил назад, на бетонный пол, жесткий шквал пулеметного огня. И командиры легли вповалку, все головами в одну сторону – к выходу. В темноте, когда погас свет, об их тела спотыкались и с глухой руганью обрушивались наземь те, что атаковали подвал.
Затем принесли и поставили керосиновые фонари. И при их желтеньком трезвом свете я увидел все бесславие того, чем гордились и мои предки, и предки выигравших сегодня бой чеченцев. Я увидел их победу. Ничего раньше плохого не сделавшие друг другу, совершенно не знакомые друг с другом молодые люди сошлись во тьме, в грязи, чтобы навалить в кучу эти неподвижные трупы.