Рассказы
Шрифт:
Сверху на имидж прыскают лицензионным одорантом, смесью родных фекалий с арабским «Нефертити». Для полного и безраздельного слияния с массовкой…
В костюме пленника и с кляп-бананом в челюстях, продюсер едет вон из кабинета.
На чужой коляске и со связанными ножками, причём, одна длиннее, а вторая несколько короче, как бы без стУпни, как бы в тоненькой портянке… В изгаженной вонизмами руке зажата банка с мелочью, а на груди, как водится, иконка. Классика.
Внутренне продюсер,
Однако же, охранника на месте нету…
В купе дешёвого вагона трясётся связанный продюсер. Эх, кабы прокрутить события назад, он новые порядки узаконил бы. Конечно! Порядки были бы такие:
— на сценариях не экономить, фильмы делать клёвые…
— рекламу сжать до минимума, чтобы не тошнило…
— снимать за деньги, за свои, а не бесплатно…
Задним числом паясничать сподручно, а бедному продюсеру придётся отпахать сезончик где-нибудь на нищем побережье, в личине ароматной куколки-колясочницы…
Прощай же, Ницца! Прощайте, Канны… Прощайте навсегда…
Почти что все кошмары поучительны. Одни бывают посланы во благо, другие в назидание.
Поскольку назидания нам ни к чему, мы выбираем благо. Итак:
Откинув голову с рабочего стола, продюсер весь встряхнулся, как пару месяцев не мытый сеттер. Понюхал руки, потом рукавчики… Ничем таким особенным не пахнет!
До ножек было носом не достать, а то б и их понюхал. Кстати, ноги одинаковой длины и, скорей всего, не так уж и воняют… Да и причём тут вонь, однако?! Весь кабинет продюсера благоухает. ДРУГИМ одеколоном, а не «Нефертити», хорошим коньячищем, наконец!
Весь интерьер давным-давно пропитан лестью, украшен VIP-изданиями ежедневников и глянцевых календарей.
— Эх, и приснится ж!.. (…….)
Дальше мы благоразумно опускаем.
С ненавистью глянув на кассету, продюсер ощутил садомазохистские приливы.
Хоть бы ещё разочек глянуть на обидчиков!
На экране снова показались будничные кадры: подземный переход, коляски с инвалидами, «мадонны». «Мадонны»-побирушки со спящими детьми…
Могильный голос журналиста, наложенный на кадры, кладбищенски вещает:
— Так называемые «мадонны», собирающие огромную дневную выручку, на самом деле носят по вагонам не своих детей. Они берут их напрокат, а чтобы дети не кричали, питают их наркотиками. Такой ребёнок не живёт и года…
Досмотрев кассету до конца, продюсер не совсем красиво, но всё же сдержанно, немного по-киношному, озверевает:
— На жалость давишь?!!!… (дальше пуритански опускаем)……. А сам, небось, за этот репортаж две штуки хапнул?! За пять минут топтания в подземном переходе?!
На чужих младенцах руки греют, черви смердящие, навозные жучилы…
Продюсер,
Продюсер на какой-то миг забыл, что, в общем-то, и сам в накладе не остался. В тот момент его душа пылала злобой к лёгким заработкам зятя:
— Тебе две штуки, а несчастным уличным «актёрам» — фига?! У них ведь никогда житуха не заладится! Не для того снимался фильм. Аминь! Их имидж не изменится, и будут этот имидж продолжать эксплуатировать годами…
Имидж… Эксплуатация… Постойте! Где-то уже такое говорилось… совсем недавно…
Да-да-да! Произносилось! Всенесомненнейше!
Др-р-ринннь!!!
В будочке охранника могучий телефон, стационарный.
— Алло!
— Виталий, никого не пропускать…
— И по визиткам?
— По ним особенно… Уже не помню, кому давал… А если, паче чаянья, нагрянет ВДВ-шник, звать подкрепленье и вязать немедленно! Как извращенца… и опасного разносчика кассет…Аминь!
Сей текст может служить либретто оперы. Тем более, что оперА — не за горами.
Здесь музыка нужна весьма тревожного характера…
Задумавшись над содержаньем оперного триллера, продюсер снова задремал. Он думал, что приснится что-нибудь приятное. Однако, снова лажа. Вот какая лабуда приснилась, вот какая хрень:
Сцена Мариинского. Занавес не поднят. В оркестровой яме сумерки.
На фоне занавеса — чем-то озабоченный продюсер. Он в оперных колготках (нет, скорей в балетных!), а также в бархатном берете со птичьим пёрышком, с колчаном стрел и с тетивою лука… Он почему-то нервно чешется… От такой неловкости его спасает грянувшая увертюра!
Спектакль неумолимо начинался, отменить его было нельзя, билеты на премьеру распродаются за пролгода.
Продюсер, поменяв свой тембр на оперный, заголосил:
— Где ВДВ-шник?! Вязать его!!!
Легко сказать. Чтобы вязать его, его надо иметь. Как минимум. Об этом-то продюсер не подумал.
— Чу! Кто идёт?!
Занавес медленно едет вгору. Становится виден весь охранник, вышеупомянутый Виталий. До этого были видны его носки и туфли.
— Чу! Кто там?!
— Это я… — сказал Охранник.
— Вязать его! (………)
Здесь снова пуритански опускаем.
Охранник реагирует спокойно, а вот его собака, молодой ротвейлер, прозванный Питбулем за свою прыгучесть, тот, не имея рядом дорогой подруги, к незапланированной вязке был не расположен… Ротвейлеру Питбулю напрячь четыре ляжки ничего не стоит (щенки питбулей и в самом раннем детстве прыгают до люстры).
Напрягшись мускулом, вышеозначенный ротвейлер, рискуя потерять свой благородный имидж и вывалиться прочь за рамки жанра (опера), завыл, не матерясь, и…