Рассказы
Шрифт:
"Ты много выпила". Тата отрывается от партнера, берет Катерину под руку и ведет снова к столу. "Тогда посиди со мной, – просит
Катерина, обнимая Тату. – Просто посиди". – "Ну что ты, что ты?
–
Тата гладит ее по волосам. – Все ведь хорошо, да? Все хорошо?" – "Я не знаю, – говорит Катерина, чувствуя, что по щекам текут неведомо откуда взявшиеся слезы. – Я не знаю…" Сквозь накатывающие волны хмеля она чувствует, что эта женщина с тигриными глазами, подруга матери, снова готова ускользнуть от нее. "Не ходи к нему, – неожиданно просит Катерина,
Странное удовлетворение испытывает Катерина оттого, что эта женщина сейчас рядом с ней, что их руки соприкасаются и она чувствует тепло ее разгоряченного тела.
"Успокойся, – говорит Тата, – все хорошо…"
Она ускользает, еще немного, и ее уже не будет рядом.
"Ты очень красивая, – выдыхает Катерина. – Самая-самая…" Возможно, это не те слова, не совсем те, какие она хотела бы произнести, но почему-то вырываются именно они.
"Спасибо, – отвечает Тата, пытаясь высвободить руку. – Ты славная девочка, я тебя тоже очень люблю".
Катерина гладит ее маленькую узкую руку, которую держит у себя на коленях, будто пойманного котенка, перебирает пальцы с темными наманикюренными ногтями, потом наклоняется и неожиданно целует ее.
"Ты что? – вздрагивает Тата. – Зачем это?"
Она пытается встать, но Катерина удерживает ее, тянет за руку вниз.
Тата испуганно оглядывается на "этого человека", который молча курит возле полузавешенного темного окна, мать с Виктором курлыкают на диване в углу, кажется, никто не обращает внимания на то, что происходит между Катей и Татой.
"Ладно, пусти! – уже сердится Тата. – Тебе надо отдохнуть. – Она мягко, но решительно высвобождает руку, ее тигриные глаза желто вспыхивают, отражая пламя свечей. – Пусти!"
"Не пущу! – громко выкрикивает Катерина, впиваясь еще крепче в
Татину руку. – Не пущу!"
"Слушай, так нельзя, – зло шипит Тата, беспомощно оглядываясь. – Что ты тут такое устраиваешь?"
"Нет, можно, можно, – выдыхает Катя. – Брось его, не ходи!"
"Все! – Терпение Таты кончается. – Все! Хватит!" Рука ее с силой высвобождается из Катиных цепких пальцев.
"Ах так, – кричит Катерина, – тогда уходи, убирайся! Ты…" Она сбивается, но губы ее шепчут что-то… – что ей самой страшно произнести громче. Она шепчет, но слово взрывается в комнате с шипением петарды.
"Девочке плохо", – дергается, как от удара, Тата. Она отступает к дверям в прихожую. Она пятится, пятится, пятится…
"Катя! – кричит Нина дочери. – Прекрати сейчас же, сию минуту!.."
"Пусть убирается, все выметайтесь! Видеть вас не могу!" – несется из комнаты.
Трам-с… Треск захлопнувшейся входной двери.
Сюрприз для Таты.
ТЕАТРАЛЬНЫЙ РОМАН
Занавес уже опустился, но зал еще несколько минут погружен в молчание, потом – каскад рукоплесканий. Аплодисменты продолжают греметь и тогда, когда актеры, несколько раз выбежав на бис, похоже, уже окончательно покинули сцену.
Не унимается зал. Все хотят режиссера, и вот наконец он стремительно выходит: невысокий, голова с крупными залысинами,
Режиссер благодарно, с чуть иронической снисходительностью кланяется.
Сразу после этого К. срывается с места и бежит за кулисы, оставив
Анну ждать в холле. Ему нужно непременно поймать Б., то есть режиссера, они уже сто лет не виделись, с тех самых пор, как тот уехал в столицу, а ведь когда-то были близкими приятелями, правда, тогда еще даже театра здесь не было, а было старое здание клуба и там, помимо кино, выступали приезжавшие на гастроли столичные труппы или разные известные артисты, они вместе туда пробирались – тайно.
Только они и знали об этом лазе: сначала по пожарной лестнице, потом через пыльный чердак на черную лестницу, там самое трудное – приходилось спрыгивать с довольно большой высоты, а еще – чтобы дверь в фойе была не заперта, тут уж как повезет, потому что ее иногда закрывали, а иногда нет.
Лотерея… Но им чаще всего везло, они проскальзывали в фойе, а потом в зал…
Наверняка Б., знаменитый режиссер, об этом помнил, не мог же он забыть того волнения, особенно когда они, миновав все препятствия, с пересохшим от напряжения и чуть першащим от чердачной пыли горлом, усаживались в зале на ступеньки… Приятель уже тогда с ума сходил по театру, К. – тоже, пусть и не так страстно. Хотя его больше манило приключение – лестница, чердачный лаз… Впрочем, и спектакли он смотрел не без интереса, а приятель, тот участвовал во всяких школьных постановках, в десятом классе даже сам поставил "Маленького принца" и играл в нем одну из главных ролей. В зале хлопали и несколько раз вызывали на бис – у ребят и вправду неплохо получилось, азартно, вдохновенно.
Теперь же К. работает в местной газете заведующим спортивным отделом, однако ходит и в театр, уже обзаведшийся новым современным зданием, где помимо прочего еще и культурный центр, кафе с баром и
Интернетом, зал для всяких выставок, в общем, все тип-топ… Они тоже щи не лаптем хлебают, у них тоже культурная жизнь…
К. усаживает Анну (свою девушку) в баре, берет для нее чашечку кофе, а сам нетерпеливо ходит вокруг. С минуты на минуту должен появиться старый приятель, теперь знаменитый режиссер. За кулисами его не оказалось (К. опоздал): все его только что видели, и нигде его не было. Потом К. сказали, что тот собирался спуститься в бар, там его уже кто-то дожидается. Но вот прошло уже минут пятнадцать, а приятеля все нет.
– У них там совещание, – говорит К. Анне, – спектакль обсуждают. Это как после футбольного матча: тренер проводит работу над ошибками, анализирует матч, дает наставления… Важно по горячим следам – пока в памяти все свежо, так эффективней.
С тех пор как они виделись в последний раз (Б. приезжал тогда в родной город на похороны отца), больше двадцати лет прошло, срок немалый, виски К. давно уже седые, да и приятель, ставший знаменитым, тоже изменился, несмотря на свитер и вельветовые брюки: постарел, стал еще сутулее, на носу очки (раньше не было).