Рассказы

Уилсон Энгус

У Сильвии сузились зрачки, и на Мориса глянули две крохотные незабудки.

— А что такое сказала мисс Черрил? — В ее голосе сквозь хрипотцу прорезалась металлическая нотка.

— Что ты ждешь ребенка…

Конечно, надо было как-то иначе повести разговор, но поздно сожалеть: Сильвия уже сорвалась.

— Трепачка чертова! Да уж конечно у меня шансов побольше, чем у нее. Кто с такой свяжется? А кто вообще ей дал право распускать язык про мои дела? Сейчас я с ней потолкую.

И она стала неловко выбираться из постели. Морис удержал ее за руку.

— Ни-ни, —

сказал он, — лежи спокойно. Может, я ее неправильно понял.

И почему-то она его охотно послушалась.

— Если бы и было так, то уж я-то знаю, куда обратиться. Не то что эта стерва. — И улыбаясь своим мыслям, она снова откинулась на подушки.

Однако затянувшееся молчание Мориса забеспокоило ее.

— Ты что, — спросила она с вызовом, — считаешь, что я жалкая тварь, да?

— Я вообще ничего не считаю. Просто стараюсь понять, — ответил он.

Слова сказались сами собой, и он устыдился не только их бездушия, но их лживости: он действительно находил всю сцену жалкой.

— Конечно, для тебя это жалкая картина, жалкая и отвратительная. Все правильно. Откуда тебе знать, сколько в жизни мерзостей…

— По-моему, я знаю, — сказал Морис. — Доктор Уотерс мне кое-что рассказал.

— Ну, а этот что рассказал? — хихикнула Сильвия.

Ответить было очень непросто: во-первых, Морис не был до конца уверен, что правильно истолковал слова доктора Уотерса, а во-вторых, он боялся попасть впросак со своим истолкованием. Он знал, что сексуальные отклонения бывают всякие, но применительно к Сильвии и Виктору все это казалось абсурдом. Ему не хотелось выглядеть дураком.

— Выкладывай, — требовала Сильвия. — Что он тебе сказал?

Не выдержав напора, Морис брякнул:

— Он сказал, что Виктор заставлял тебя бить его и поэтому ты…

К его ужасу, Сильвия расхохоталась.

— Доктор Уотерс болван, — объявила она. — Доктор Уотерс стал приставать, паршивец, и Сильвия послала его подальше.

Возможно, она чуть переиграла, и Морис вдруг все понял. Перед ним встала четкая картина и все загадки отпали.

— Все это неправда, — сказал он. — Ты нам всем говорила неправду — доктору Уотерсу, Морелло, моей бабушке и мне тоже. Ты просто сочиняешь про себя истории.

Сильвия резко приподнялась в постели и влепила ему пощечину.

— Убирайся отсюда, — сказала она. — Живо!

Морис встал — пожалуй, действительно надо было уходить. Но он не сделал и шага, как она разразилась рыданиями.

— Все верно, — всхлипывала она. — Господи, конечно, все это так. А что мне остается, если я такая несчастная? Иначе как бы я вынесла всю эту грязь и мерзость? Я такая несчастная, — повторила она, — мне все так надоело. Разве это жизнь? Тебе хорошо…

— Нет, — сказал Морис, — мне тоже плохо.

И выложил, как ему бывает и тоскливо, и страшно.

Некоторое время она слушала его внимательно, как ребенок, но потом собственное молчание стало ее тяготить. Раз-другой она порывалась перебить его, но Морис решил довести до конца свою горестную исповедь. Наконец ее прорвало:

— Ну, уж если и тебе

так живется, то на что рассчитывать таким, как я? Ты не представляешь, что это такое — ходить дома по струнке или жить в таком кошмаре, как сейчас.

И она в свою очередь поведала ему свою жизнь, причем ее рассказ был много живее. Большая семья, одуряющее сидение в родительском газетном киоске в Лутоне, бегство в Лондон, участие в массовках, парфюмерный отдел в универмаге «Вулворт», старшая официантка в ночном клубе, Виктор. У Мориса голова пошла кругом — настолько ее история была в духе газетных репортажей, и при этом такая личная. Он прервал ее только раз:

— А тюрьма?

— Такая жизнь хуже тюрьмы! — отозвалась она.

— Но хоть сейчас-то ты говоришь правду? — спросил он. — Прости, я не должен был так говорить. Но уж очень все как-то запутанно.

— Да нет, ты правильно спросил, — ответила она. — С какой стати ты должен мне верить, если я уже столько наврала? Но что я сейчас рассказала — это правда, а что раньше — вранье. Про тюрьму я сказала, чтобы было интереснее. Про Виктора я тоже наврала. Он мне не изменял. Сегодня вечером он не вернулся потому, что все совершенно безнадежно. Он видит, что не может мне помочь, и он прав, никто мне не поможет. Ни на что я не гожусь.

Самое время, чувствовал Морис, открыть ей глаза на то, какой может быть жизнь, какой она будет, когда его поколение заявит о себе, но вместо этого вдруг сам заявил о себе очень неожиданным образом. Он встал и поцеловал ее. Она так послушно лежала в его объятиях, что он перестал робеть и жадно и неумело целовал ее в губы, в щеки, в уши, в шею. Она затихла, мурлыча, как пригревшийся котенок.

— Как хорошо — сказала она сипло. — Мы молодые, и все правильно, да?

Все так же неумело он стал поглаживать ее плечи и едва не усыпил ее. И тут она отстранила его — мягко, но отстранила.

— Не надо, — сказала она, — ни к чему это. Мы с Виктором принадлежим друг другу. Ужасно, но это так.

Морис впервые различил в ее голосе легкий американский акцент.

— Мы с Виктором пропащие люди, — сказала она. — А ты нет. Слушай, — продолжала она, — ты мне нравишься. Ты все так понимаешь, и ты мне помог. Мне нужен друг, с которым можно поговорить. Хочешь быть моим другом?

Так грустно ему еще никогда не было, но он превозмог себя и ответил согласием.

— А сейчас я хочу спать, — сказала она. — Тебе лучше уйти: если Виктор вернется, ему будет неприятно тебя застать, а у меня уже нет сил ни на какие скандалы.

— Доктор велел… — начал Морис.

— Очень тебя прошу: не порть ничего.

— Хорошо, — сказал Морис, — но ты больше не будешь делать глупостей?

— Клянусь, — сказала она. — А ты еще приходи. Мне нравится тебя слушать.

Морис направился к двери.

— Разумеется, я зайду завтра, проведаю тебя.

Поколебавшись, она лениво улыбнулась в ответ.

— О’кей, — сказала она, — только раньше пяти не приходи. Я хочу всласть выспаться.

И она свернулась калачиком в несвежих простынях и одеялах.