Рассказы

Уилсон Энгус

— Да ведь нематоду легко определить.

— Ничего подобного, — с жаром возразила Эйлин, — листья совсем поникли, черт их побери, но может быть, это они от засухи.

— Вы не хотите посоветоваться с Джимом? Пусть он посмотрит, — предложила Эстер. В ее нынешнем душевном состоянии ей нужно было как можно скорее произнести имя мужа.

Эйлин Картер с досадой провела рукой по неухоженным черным с проседью коротким волосам.

— Мне казалось, Эстер, я и сама неплохо разбираюсь в растениях, — сказала она.

— Вы их великолепно знаете, — согласилась ее приятельница. — Но ведь Джим, бедняжка, — профессиональный садовник.

— В

жизни не встречала профессионального садовника, от которого был бы хоть какой-нибудь прок, — фыркнула Эйлин.

В голубых глазках Эстер сверкнул гнев, нежное увядающее личико нахмурилось, но она тут же решила, что бедняжка Эйлин, видно, опять не в духе.

— Да, плохих садовников хоть отбавляй, — согласилась она. — И какой чудовищный вкус — сажают одни бегонии и кальцеолярии. — Теперь она говорила, с изысканной небрежностью растягивая слова, эта светская манера вернулась к ней лишь недавно, после того как она подружилась с Эйлин.

Они стали болтать о цветах, и постепенно Эйлин избавилась от своего смущения и резкости, а Эстер еще прочнее утвердилась в своей светской небрежности.

— Ну что, как там мамаша? — спросила Эйлин, когда они уже сидели за столом и пили чай с домашним айвовым джемом и оладьями. — Все чудит? — «Мамашами» она обычно называла матерей семейств, которым наносила благотворительные визиты, и сейчас недаром назвала так старую миссис Баррингтон — это словечко выразило ее отношение к Джиму.

— Ах, не спрашивайте, — вздохнула Эстер. — Память у бедняжки с каждым днем слабеет. Пусть она простая и необразованная, но какой это был чудесный человек, Эйлин, какая добрая душа. И вот сейчас бедняжка впала в детство, сердце разрывается глядеть на нее. Я сегодня дала ей на завтрак сардины, так представляете, она стала макать их в чай.

Эйлин откинула назад бульдожью голову и зашлась хриплым хохотом. Эстер тоже чуть не рассмеялась, но вспомнила Джима.

— Тут нет ничего смешного, Эйлин, — сказала она. В руке у нее был зажат свернутый в комочек носовой платок, и сейчас, рассердившись на себя за то, что предала Джима, она впилась в него ногтями — ну зачем, зачем она рассказала приятельнице о жалких выходках впавшей в детство свекрови?

Эйлин ничуть не смутилась.

— Нет, дружочек, это очень смешно, — возразила она. — Болезни, смерть, даже грех — во всем есть смешное, и господу угодно, чтобы мы над этим смеялись. Лишь бы только наш смех не был жестоким. — Эйлин закурила небольшую манильскую сигару — единственная эксцентричность, которую она себе позволяла. — Вспомните Джейн, она это хорошо понимала. Слезы, которые миссис Масгрейв проливает над своим незадачливым сыном, заслуживают смеха, но нельзя простить Эмму, когда она так злобно насмехается над мисс Бейтс. Все очень просто — вернее, как и все в жизни, очень сложно. — Когда она говорила о своих убеждениях, в ее грубом голосе появлялась какая-то нелепая бесцеремонность и категоричность.

Эстер взяла последний кусочек булки с изюмом доесть джем.

— Джейн Остин была очень умна, — сказала она, — но даже когда я особенно ею восхищаюсь, я порой задаю себе вопрос, а знала ли она сама, что это значит, когда над тобой смеются?

— Что? — вскричала Эйлин. — Это она-то не знала, никому не нужная старая дева? — И смутившись, что так явно выдала себя, добавила: — Ваша беда в том, дружок, что вы не Элиза, а Джейн Беннет. Вы не видите в людях дурного. И позволяете им брать над собой верх.

— Ах, я уже свое отбунтовала,

с меня довольно. Не хочу больше ни с кем воевать, оставьте только меня в покое и не мешайте трудиться, видит бог, у меня дел довольно. — Она поглядела на яркий огонь в камине, на мехи, вышитые салфеточки, гравюры с изображением Личфильдского собора. — Чего бы я хотела больше всего на свете, — сказала она, потягиваясь всем своим худеньким телом, и это было так непривычно при ее всегдашней строгой сдержанности, — так это немного уюта, немного комфорта, как у вас здесь. Вернее, я бы хотела всего этого для Джима, — горячо добавила она.

В грубом мясистом лице Эйлин погасла всякая жизнь, оно превратилось в плотную тупую массу.

— Я как-то плохо представляю себе милейшего Джима в Трокингсе, — отозвалась она с коротким и не слишком добродушным смешком.

Эстер сидела, все так же привольно раскинувшись.

— В самом деле? — Казалось, мысли ее витают где-то далеко. — Вы, верно, совсем не знаете Джима, да, Эйлин?

— Его не так-то просто узнать, — сухо сказала Эйлин.

— Да ведь это-то и привлекает в людях, — заметила Эстер и, точно вдруг вернувшись в гостиную, светски защебетала: — Ах, Эйлин, какое счастье, что я могу иногда приходить к вам и отдыхать здесь душой, если бы вы только знали. Какая вы славная.

Эйлин быстро опустила свою массивную голову, смутившись как девочка.

— Приходите чаще, как было бы чудесно, — сказала она.

— Ах, друг мой, если бы я могла… — Эстер засмеялась. — Но я не могу. Кто напоит чаем Джима?

Эйлин вскочила и так и осталась стоять возле своего стула, некрасиво расставив ноги.

— Не сотвори себе кумира, — проговорила она и, отойдя к окну, потрогала пальцем высохшую гортензию на столике. — В дождь здесь ужасно, — сказала она, думая о чем-то своем. Подошла к стулу Эстер сзади, положила свою широкую, с короткими пальцами руку ей на плечо и легонько сжала. Этот ласковый жест был привычен ее подруге. — Вы цены себе не знаете, — сказала Эйлин и погладила светлые с проседью волосы Эстер. Жест был так непривычен, что Эстер вскочила, оттолкнув руку Эйлин, подошла к зеркалу и стала поправлять волосы. Эйлин опустилась на диван и застыла приземистой раскорякой, ноги торчат в стороны, массивный бесформенный бюст выпячен.

Эстер гляделась в зеркало.

— Наверное, я утратила дар дружбы, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы не представляете себе, каково это — чувствовать себя преступником в обществе порядочных людей. А мы с Джимом были преступники. Мы преступили все законы этого общества. Я молю бога о прощении и надеюсь, он меня простит. Но люди, особенно здесь, в провинции, не простят никогда.

Эйлин захохотала.

— Вы рассуждаете, как героиня Шейлы Кей-Смит или еще кого-нибудь в том же роде, я в юности много таких романов прочла. Кого интересует эта суссекская история пятнадцатилетней давности? Милочка моя, времена переменились.

— Я понимаю, — Эстер по-прежнему не глядела на приятельницу, — но провинциальная мораль все та же. Может быть, общество стало терпимее к супружеским изменам, но оно не прощает тем, кто посмел переступить их священный классовый барьер.

— Вы живете в прошлом, — провозгласила Эйлин. Ее обычно тусклые глаза блеснули. — Но даже если вы и правы, не так уж ваша чужеродность бросается в глаза, поверьте. За эти годы вы приобрели хорошую защитную окраску.

Эстер резко повернулась к ней, ее кроткие голубые глаза расширились от ужаса.