Рассказы
Шрифт:
Точно в насмешку над ним, веселая болтовня за стеной стала громче. Время короткой передышки, дарованной ему, явно истекало. Еще немного, и мамочка заполонит собою комнату с хозяйской беспардонностью, как бы скрепленной печатью утреннего поцелуя. Дональд обвел глазами спальню с чувством глубокого отвращения. На безликой обстановке, старательно выдержанной в «хорошем тоне», повсюду видны были мертвящие следы ее руки. И как ей нравится при этом подчеркивать, что здесь — его владения, «Дональдово царство». Теперь она будет стремиться сделать событие из того, что он вернулся, будет ждать от него слов о том, как он счастлив, что снова дома, — что ж, ей придется самой сказать их за него. Ничего нет противней, чем делать вид, будто он и вправду живет отдельно. «Культурные люди не могут сидеть друг у друга на голове», «у каждого должен быть свой уголок, в котором он может делать, что ему заблагорассудится» — такова была первая заповедь домашнего устава,
По временам ему чудилось, что эта комната — поле боя, усеянное останками его былых надежд. Она воскрешала перед ним череду еще более удручающих картин — дни болезни, когда он лежал в кроватке, окруженный неумеренными и приторными изъявлениями материнской любви; вечерние трапезы в детской, когда из него вытягивали каждую его сокровенную выдумку и мечту, высмеивали и отметали прочь, как пустые бредни; часы занятий и грез в отрочестве, безнадежно испорченные нескончаемыми придирками, подтруниванием, вздорными поручениями; одна и та же тошнотворная бессмыслица вот уже больше двадцати лет. За эти годы их с матерью связало сложное переплетение товарищества и вражды, скрепленное изнутри нитями любви и ненависти. Шло время, и по мере того как она все плотнее обвивала своими кольцами его жизнь, разрушая нравственные ткани его «я», дробя и размягчая, чтобы легче было в конце концов заглотать, вражда и ненависть мало-помалу брали верх.
— «Ужасный гость в ночи без сна, кровь леденящий бред»[16], — продекламировал он.
Поцелуй, которым мать наградила его, внеся в комнату поднос с завтраком, был деловит и мимолетен — яд таился в жесте, которым она потрепала сына по голове, взъерошив ему волосы. Сия процедура повторялась с тех пор, как ему пошел тринадцатый год, и прежде сопровождалась присказкой, навязшей в зубах со школьной скамьи: «Мы теперь взрослые и не любим поцелуев — да, сыночек? Но для мамочки мы все равно маленькие». Он видел, что сегодня она жаждет от него проявлений любви, по которым успела стосковаться за те полгода, что его не было, — ну и пусть, что до него, он поведет борьбу `a l’outrance[17].
— Надеюсь, ты хорошенько отдохнул, родной, — сказала миссис Каррингтон, — а то тебе еще предстоит тет-а-тетик с кухаркой, мужайся. Когда б не воля божья да не старания любящей матери, она бы тебя разбудила давным-давно.
Не отвечая, Дональд опять откинулся на подушку и прикрыл глаза — нет, никаких изъявлений признательности, никаких слов о том, как хорошо, что он снова дома. Он следил, как она ходит по комнате, бесшумно, но проворно, приводя в порядок его вещи и книги с деловитым благоговением библейской Марфы. Солнечный луч из окошка упал на ее седеющую, коротко подстриженную голову — она упрямо отказывалась обесцветить волосы в угоду моде, белый цвет, считала она, придает чертам такую жесткость, — осветил ее птичье живое личико, пастельно-розовое от пудры и с легчайшими следами румян на щеках — красить губы идет молоденьким, говорила она, а не старушкам вроде нее. Совсем как птичка малиновка — залетела погреться с заснеженной, точно на рождественской открытке, улицы и скок-поскок от одного предмета к другому, складывает его галстуки, переставляет поздние розы в оловянной кружке на камине; глазки плутовато поблескивают, губы морщит беспечная усмешка, серый ловкий шерстяной костюмчик оттеняет малиновая шелковая блузка — все в ней подчеркивает это сходство. «Полюбуйтесь, — словно бы говорила она своим видом, — пятьдесят восемь лет, а я хоть куда, сколько во мне бодрости, даже, пожалуй, задора — разумеется, в жизни порой приходилось несладко, и, не будь я таким молодцом, мне бы не выдержать», и тут, ежели ты из тех, кому по вкусу птички малиновки с рождественских открыток, ты — что и требовалось — проникался к ней теплым чувством, отзывался на немую мольбу об участии и освобождал для нее местечко у своего очага.
И стоит тебе это сделать, думал Дональд, твоя песенка спета. Нет, совсем не на то следует обращать внимание, если ты надеешься уцелеть. Бесшабашная озорная усмешка действительно тут как тут, но нижняя губка оттопырена недовольно, по-детски капризно; голубые глазки поблескивают, но это — жесткий блеск себялюбия, а складки по углам рта прочертила в первую очередь жалость к себе. Он, правда, уже вчера, сходя в Саутгемптоне с парохода, не знал, радоваться ему или горевать, и все же трудно было представить себе, что старые мучения навалятся на него так скоро. Всего лишь вечер в ее обществе — и он понял, что для него несут в себе слова «дом»
— Тебе, надеюсь, нравятся эти розы? Едва было не пришлось распроститься из-за них с фамильными бриллиантами — впрочем, пардон, забыла, в Нью-Йорке они, верно, стоят пенни пара… Уж не задумал ли ты, голубчик, нацепить на себя этот чудовищный американский галстук? Или ты, может быть, собрался сводить меня на вечер ложи «Старых бизонов»? Я как-то не уверена, что мы нашли бы там подходящую для нас обстановку… Боже, как они все-таки отстали от жизни, чего стоят одни эти голые девицы на журнальных обложках! Такого сорта картинки еще твой двоюродный дедушка Том прятал у себя в столе в бильярдной…
Проклятье, думал Дональд, зачем ей нужно так затягивать эту пытку! Если уж вознамерилась отнять у него веру в свои силы, пусть бы катила свою жертву прямо в операционную, и дело с концом, избавила бы по крайней мере от этой профессионально бодрой трескотни и не размахивала раньше времени скальпелем у него перед носом. Но вот миссис Каррингтон и самой наскучило вести обстрел.
— У тебя в комнате мало что изменилось, правда, дорогой мой? — спросила она голосом, в котором слышалась мольба о ласке.
— В ней вообще ничего не изменилось, — тускло отозвался он, бессильно покоряясь усталости от внезапного сознания, как эти слова справедливы. Ничто не изменилось; все, что он напридумывал себе за время отсутствия, вся его убежденность, что теперь он сумеет постоять за себя, разлетелись в прах перед упорством ее натиска. Он мог заранее сказать, как будет проходить неделя, оставшаяся ему до возвращения на службу, — неделя, на которую он уповал как на преддверие новой, независимой жизни. Будут для нее минуты торжества, когда к ним явятся в гости нудные родственники и когда они сами поедут в Ричмонд к тете Норе или когда она будет бахвалиться им перед знакомыми, которыми обзавелась, пока он был в отъезде; будут у него пирровы победы, когда придут его друзья и постепенно сникнут от неловкости под градом ее острот; будут недолгие часы перемирия, когда они с нею отправятся за покупками к Харродзу, или обедать к ней в клуб, или к их семейному адвокату; будет как минимум одна серьезная стычка, с криком, слезами и долгим обиженным молчанием, и в конце концов он вернется на работу укрощенный, объезженный и готовый влачиться дальше в узде домашней жизни.
Прошло несколько недель.
Дональд с наслаждением потянулся в постели, блаженно отдаваясь дреме, подступающей к нему, несмотря на ранний час, — всего половина одиннадцатого. Поразительно, с какой точностью он тогда предсказал события грядущей недели — все, кроме одного, и притом чрезвычайно важного! Да, думал он, даже сегодня его нельзя не назвать чрезвычайным, хотя, пожалуй, еще несколько месяцев, а может быть, и недель — и оно утратит оттенок «чрезвычайности», таковы прихоти человеческой памяти и человеческих привязанностей, надо это признать, и не потому, что он циник, нет, просто с течением времени приучаешься трезво смотреть на вещи. Да, в высшей степени показательная была неделя, прямо-таки наглядный образец его отношений с матерью.
Взять для начала встречу с Алеком. Как ее, наверно, задело, что по приезде домой он в первую же неделю навязал ей общество Алека. И как характерно, отметил он с горечью, что он счел нужным угодливо сообщить ей о встрече с другом. Были в числе его приятелей такие, к которым она всегда относилась немилостиво, и к ним принадлежал Алек Лават. Способный мальчик из Шотландии, выпускник обычной средней школы — не о таком друге она мечтала для сына, когда он поступал в Кембридж, и общность их литературных увлечений, которые она не разделяла, лишь осложнила положение. Она с таким жаром взялась приручать этого застенчивого молодого медведя, но все было напрасно — он упрямо оставался другом ее сына, а не ее другом, и это расхолаживало. Дональд вспомнил, как она поморщилась, узнав о предстоящей встрече.