Рассказы
Шрифт:
— Я умру, а ты останешься совсем одна.
— Ну, не сказать, чтобы совсем.
— Знаю. Это хуже, чем быть одной.
Его откровенность тронула Марию. Она не узнавала мужа. Он стал другим. Невероятно переменился. Мария склонилась и поцеловала его в щеку. Щека была горячая.
— Не беспокойся, — сказала она. — Ничего серьезного быть не может. Ведь под тобой всего лишь ящик развалился.
— Пожалуй, все-таки вызови доктора, — вдруг попросил Йозеф.
Мария посмотрела ему в глаза. Они были большие, круглые, испуганные.
— Как хочешь.
Она заторопилась
Затем события развернулись необычайно быстро. Врач велел перевезти Йозефа в больницу.
Пока ожидали «скорую помощь», Мария стояла возле дивана, на котором лежал Йозеф, размышляя, чем бы его напутствовать. Хотелось сказать что-нибудь ободряющее.
— Вот видишь, — повторял Йозеф, — вот видишь.
— Пустяки, — утешала она. — Вылечат. Иначе и быть не может.
В ее сознании не умещалось, что человек ни с того ни с сего вдруг должен умереть от такой ничтожной, нелепой случайности. Смущал только страх Йозефа. Она не помнила, чтобы Йозеф когда-нибудь боялся.
— Останешься тут одна, — сказал он.
— Сам ведь знаешь, что нет.
— Она тоже когда-нибудь умрет.
— Что значит «тоже»? Ты не умрешь. Выбрось это из головы.
— Если тебе так угодно, выброшу… Чтобы тебя не беспокоить.
От его покорности на глаза Марии навертывались слезы. Она даже язык прикусила. Никогда прежде Йозеф покорностью не отличался.
— Знаешь, — продолжал он, когда машина «скорой помощи» уже стояла под окном, — я все думаю про эти годы. Видно, часы у нас с тобой были не в порядке. Нужно было поточней знать время.
— Выкинь это из головы. — Мария заставила себя улыбнуться.
Она не спала ночь. Думала о муже, который лежит в больнице. Далекий, он стал ей ближе. Из окна второго этажа можно было разглядеть больничные огни — маленькое облачко Млечного Пути. Правда, это было еще вечером. А теперь ночь, огни погасли. Ветер нагнал дождь, и он принялся стучать по крыше, вызванивать по жести труб. Минутами Марии казалось, будто дом под ветром кренится, как корабль на волнах. А это просто ее на миг сморил сон, короткий и беспокойный, как дождь, ветер и ночь за окном.
Без конца возвращалась она к перемене, которую заметила в Йозефе. И хотя одержанная победа не могла ее не радовать, ей словно бы слышался далекий зов смерти.
Мария уснула. Проснулась от знакомого крика: «Йозеф!»
Про старуху она забыла. А старуха там. Внизу. Во тьме. И наверняка задыхается от злости, что не слышит тиканья своих часов.
Мария встала, накинула халат и пошла вниз. Вот когда она все ей выскажет. Все проглоченные прежде слова просились на язык. Она больше не могла сдерживаться — побежала, перепрыгивая через ступеньку, поскользнулась и чуть не свалилась вниз, во тьму.
В первом этаже было тихо. Мария вошла в комнату. Тихо и темно. Зажгла свет. Старуха открыла глаза и спросонья пробормотала:
— Что случилось?
— Вы звали.
— Я? От вас, от сумасшедших, и ночью
— Вы звали. Сына вашего увезли в больницу, а вам все неймется, кричите, зовете. Так без конца и будете звать. — Голос у Марии сорвался, полез куда-то вверх и перешел на визг. «Господи, кажется, я тоже визжу», — мелькнуло в голове, но понизить голос она не могла.
— Дура, — презрительно произнесла старуха.
«Останешься тут одна, — слышала Мария голос Йозефа. — Одна. Видно, часы у нас с тобой были не в порядке…» — Голос звучал совсем рядом.
— Погаси свет, — приказала старуха. — Погаси и убирайся!
Мария сделала шаг к двери. И только тогда заметила кучу досок, из которой кое-где торчали гвозди. Часы в застекленном футляре еще стояли у стенки так, как их поставил Йозеф.
Мария рванулась к часам и носком домашней туфли разбила стекло. Часы свалились набок. Мария вскочила на них и обеими ногами стала топтать футляр, не обращая внимания на то, что стекло разрезает кожу. Она с наслаждением слышала треск дерева, скрежет осколков и металлический нутряной стон ненавистного времени. Вслед за чувством облегчения пришла невероятная усталость.
Задыхаясь, оставляя кровоточащими ногами следы, Мария вышла из старухиной комнаты. В ушах стоял треск, дребезжанье, скрежет. Криков старухи она не слышала — только звуки побоища.
— Слава богу! — кричала она, поднимаясь по лестнице. — Слава богу!
Мария не понимала, почему выкрикивает именно эти слова, и неприятно было, что она производит столько шума.
А с ног на чисто вымытые ступени стекали капельки крови.
Между тобой и мной
Опять зарядил дождь. Майский дождь тонкими, длинными струйками падал на цветущую сирень, а небо было матово-молочное, набухшее влагой. Через раскрытые настежь окна шум дождя и прохладная сырость проникали в комнату. В шелесте падающей воды терпеливый слушатель мог бы найти утешение.
Человек, сидевший посреди комнаты на единственном стуле, не обращал внимания на дождь. Сидел выпрямившись, положив руки на колени, и время от времени проводил ими по туго натянутым черным брюкам, точно вытирая ладони. Шум капель в кустах ничего для него не значил. Человек был глуховат и очень стар. Он сосредоточенно смотрел прямо перед собой.
Покойница лежала на столе в раскрытом гробу. Крышка гроба была прислонена к стене, а стол служащий погребальной конторы накрыл черной скатертью с бахромой. Стол уже не был похож на стол, а мертвая — на живую.
Она лежала в гробу, словно в колыбели, которая росла вместе с ней все семьдесят лет и вот, наконец, заново приняла ее в свое лоно. Лежала в нарядном черном платье, скрестив на груди руки, неподвижная и далекая.
В домике, где стоял гроб, была вот эта комната, с покойницей, и рядом еще маленькая, узкая кухонька. Все дома в этом старом рабочем поселке были такие. Теперь здесь оставалось совсем мало жителей. Большинство перебралось в город. Не за горами и тот час, когда город вклинится в этот поселок и последним обитателям придется покинуть свои домишки.