Рассказы
Шрифт:
– О, конечно, конечно!
– промычал Гольц.
Богоявленский прошел в соседнюю комнату и, через минуту выходя, вынес кусочек ваты и пузырек.
– Эту штуку вы положите на больной зуб и садитесь вот сюда на диван. Прекрасно, - сказал он, когда Гольц уселся на указанном месте, - а теперь потрудитесь снять ваши сапоги.
– Помилуйте, зачем же?
– возразил Гольц.
– Помните уговор слушаться - и снимайте. Червь!
– обратился он к Сидорычу, - сходи-ка ко мне в спальню и под кроватью поищи валенки, а докторские сапоги и калоши отдай на
– спросил он Гольца, когда все его распоряжения были исполнены.
– Еще подергивает, но стал затихать.
– Погодите и совсем пройдет. А я очень рад, что хоть этот и пустой случай завел вас в мою хату. Вы-то меня не знаете, а я вас давно знаю. Вы тут каждый день проходите перед моим окном к должности. Вот, думаю, гордый collega, чтоб этак зайти да перекинуться словечком. Как ни говорите, хоть и в разных местах учились, а все мы дети одной и той же науки.
– Я сам завсегда очень рад, - бормотал Гольц, которому, очевидно, было лестно попасть в коллеги к Богоявленскому.
– Ви позволяйте мене, - обратился он к хозяину, - малинька сигара закуривайть?
– Сделайте одолжение, это в настоящем случае даже может быть вам полезно. А что зуб?
– спросил он Гольца немного погодя.
– Совсем замолк, - улыбаясь, отвечал Гольц.
– Ну теперь вату-то вон и наливайте рюмочку. Рекомендую - anticholericum.
– Не рано ли будить?
– А уговор? Червь! наливай и подавай лекарство.
Гольц выпил, и через минуту приятная теплота пробежала по телу.
– А мне можно червяка-то заморить?
– робко проговорил Сидорыч.
– Мори, - отвечал Богоявленский, - да ведь у меня ты его не заморишь, а только раздразнишь.
– Редкостнейший, можно сказать, у вас, Иринар Иванович, опрокидант, - воскликнул Сидорыч, осушив полную рюмку.
– Ведь вот, даром что червь, - сказал Богоявленский, указывая на Сидорыча, - а тоже одного с нам. поля ягода. Отлично учился, да своего-то запасу больно скудно и тот на шкалики разменял. Вот и вышел червь-ничтожество.
– Это вы сатиру Персия вспомнили: "Ex nihilo nihil, in nihilum nil posse reverti" {Ничто не может возникнуть из ничего и нельзя обратить его в ничто (лат.)}, - продекламировал Сидорыч.
– Молодец червь! Удивительная у него память!
– обратился Богоявленский к Гольцу.
– Только заведите, так и засыплет цитатами. Ведь чем дороги древние? Вон за него даже думают. Так сболтнул, а возражение во второй половине стиха вышло превосходное. Коли ничто не может обратиться в ничтожество, стало быть, и Сидорыч не nihil {ничто (лат).}.
– Как вы это прекрасно повернули!
– вставил Гольц.
– А между тем вам пора лекарство принимать.
– Не много ли будет, я право… - мямлил Гольц.
– Полноте, вы мужчина, да еще бывший бурш. Вспомните-ка старину.
– Да, да, точно. О!
– отвечал Гольц и осклабился, поддаваясь набегающему на него веселью.
– Червь, repeticio! {повторенье (лат.).}
– Est mater studiorum {мать ученья (лат.).}, - докончил
– Вы, верно, еще не забыли по-латыни?
– спросил Гольца Богоявленский.
– О, да! о, да! Я очень. Ви продолжайте, я с большим удовольствием.
– А все-таки, - перебил Богоявленский, - я хотел вам попенять; я постоянно наблюдаю за вами. Вы слишком углублены в самого себя. Это, с одной стороны, делает вам честь: истинная мудрость сосредоточенна, а с другой - угрожает апатией. Положим, вы ни у кого не бываете из этих лоботрясов.
– О, ви совершенно правду! Я никуда и ни к кому, - воскликнул Гольц, явно обрадовавшись случаю вставить слово.
– Я тоже у них не бываю, - продолжал Богоявленский, - но ведь у нашего брата ничем не заморишь потребности созерцания. Мы не перестаем, как говорит Цицерон, ardere studio veri reperiedi {пылать желанием открытия истины ‹лат.›. {Примеч. А. А. Фета.)}, и поэтому-то нам, людям науки, не следует забывать друг друга. Вспомните, много ли со школьной скамьи вам пришлось встретить людей, способных понять и оценить вас; а ведь все, что нас окружает, - филистерство.
– Ах, право, как вы все это прекрасно! Это я тоже и вспомнил; в Горацие есть: "Odi profanum" {"Ненавижу непосвященную" (лат.).}. Мене очень, очень приятно. Я бы здесь у вас, только мене пора на слюжба.
– Куда вы так спешите? Дело не медведь, в лес не убежит, - возразил Богоявленский.
– Червь! как это там у Горация про службу-то сказано!
– Quis post vina gravem militiam aut pauperiem crepat? {Кто вспомнит за вином про службу с нищетою? ‹лат.› {Примеч. А. А. Фета.)} - скороговоркой отхватал Сидорыч.
– Нет, право, мене очень приятно, но мене пора. Теперь до парк все сухо, - сказал Гольц.
– Пожалуй, и сапоги ваши пообвяли. Сбегай в кухню да принеси-ка их, - обратился Богоявленский к Сидорычу, - что с вами делать, коли вы такой ретивый.
Обуваясь, Гольц отвернулся к другому окну и, пошарив в кармане, приготовил ассигнацию. При прощании, взяв Богоявленского за руку, он незаметно вложил в нее бумажку.
– Это что такое?
– воскликнул Богоявленский.
– Это вы уж, пожалуйста, оставьте. Я и с своих лоботрясов никогда не беру, а вы collega. Это даже обидно. А вот посошок на дорожку я вам отпущу. Налей-ка рюмочку, - сказал он Сидорычу.
Гольц было замялся.
– Нет, уж как угодно, лечение должно быть окончено. Тут кабалистика есть. Больше и просить не стану.
Tres prohibet supra
{* Пить больше трех, боясь раздору, // Нагии грации претят ‹лат.›. (Примеч. А. А. Фета.)}
Гольц выпил и со словами: "очень, очень много благодарю" - вышел из комнаты. Проходя по тротуару, пред окном, он приподнял фуражку и снова раскланялся с Богоявленским.