Рассказы
Шрифт:
Свою небольшую пекарню она отдала соседу, а из молока уж больше не делала ни сметаны, ни творога, но продавала его как есть, а в оставшееся время занималась «цдакой» — помощью бедным, — или садилась и слушала мудрые речи старика, и слова его открывали ей новые миры. Тогда-то и заказала она новую ограду для лестницы в синагоге на нижней улице, а также купила красивую лампу для синагогальной женской галереи, чтобы у молящихся женщин был свой свет, а не отблески с мужской стороны.
Тем временем наступил месяц Элуль, в воздухе плыли клики шофара, он словно звал ее, предостерегал…
Одному подрядчику, у которого, как она слышала, был добротный кипричный хлев, она послала сказать, что хочет продать свою корову. У тех корова недавно померла, и они с охотой приняли ее предложение.
Хозяйка пришла сама и покончила дело, почти не торгуясь, а затем, словно удостоверяя сделку, положила руку с алмазным кольцом на золотистый коровий бок. И та, умница, понимая, что речь идет о ней, повернула морду, поглядела и дружелюбно замычала.
— Хорошая скотина, — с трудом выговорила женщина. — Будешь ею довольна.
В тот же день, одевшись в самую нарядную одежду, она свела корову по тропинке за лугом к задней калитке подрядчикова двора, а там уже ждала их крестьянская девка, бойкая и грубоватая, но на вид как будто добродушная.
Она пошла поглядеть на хлев — тот и в самом деле был кирпичный, а пол — гладкий, как в горнице, посмотрела на тропку, на которой отпечатались их следы — женщины и коровы, где в последний раз они шли вместе. А после прошла через двор и вышла через главные ворота.
Назавтра ей уже не надо было спозаранку вставать доить, и потому позже, дома, она наконец выпила болеутоляющий снотворный порошок, который дал ей доктор. Боль и вправду тут же унялась. И вместе с волнами сна ее окутали волокна света, словно бы от восходящего солнца. По невиданному их сиянию она догадалась, что это и есть тот самый свет, который, как говорил слепой, сбережен для тех, кто в этом мире очистился страданием.
Двора Барон
Тернистый путь
Ей было три года, когда умерла мама, а потом в дом привели чужую женщину.
Тогда пришла тетя Йохевед, посадила маленькую Мусю на колени, заплакала и сказала:
— Вот теперь ты и вправду стала сиротой.
А потом настал день, когда вынесли из дома мамин портрет, тот, на котором прекрасное мамино лицо мерцало пугающей белизной, и в комнатах раздались резкие голоса рыжих, доводившихся родней Чужой Женщине. Чужие все были злобные, рыжеволосые, и взгляд у них был острый, колючий.
Взгляд этот колол и жалил, как игла; спасаясь от колющих глаз, девочка забивалась в комнатушку, где составился у нее свой собственный семейный круг из старых кукол и деревянных лошадок, добродушно и понимающе глядевших на нее нарисованными глазками.
И еще была кухня, а в кухне — старенькая стряпуха Хая-Риша. И был двор с качелями, а в конце двора — большие ореховые деревья.
Летом она сидела на скамейке под деревьями и низала бусы из зеленых орехов, представляя себе, что они сверкают, как жемчуг, или глядела на сплетенье теней на земле и ловила взглядом пляшущие
На склоне, за козьим хлевом, двор кончался. Там был забор, а за забором — сад соседа, Биньямина. Сосед разводил дорогие розы и не позволял детям играть в саду, но иногда, когда никого не было дома, мальчик Нахум впускал ее.
Он на руках переносил Мусю через живую изгородь, чтобы малышка не поцарапалась о шипы, и разрешал ей гулять среди грядок зелени и розовых кустов, а когда слышались голоса возвращавшихся домочадцев, потихоньку выпускал ее обратно, и она, сидя у забора, глядела в щелочку на то, что делалось в саду.
Так проходило детство.
Раз в неделю в ее комнатку заглядывала тетя Йохевед, мамина сестра. Она перебирала ей волосы, чтобы узнать, моют ли девочке голову, заглядывала в ушки, проверяла белье в шкафу и ходила через заднее крыльцо.
В тот день когда девочке исполнилось тринадцать лет, тетя Йохевед прислала ей книжку, из тех маминых книг, которые хранились у нее в особом сундучке. Это была история человека по имени Робинзон. По вечерам, закончив работу, стряпуха Хая-Риша переносила лампу из кухни в девочкину комнату, и очень скоро маленькая комнатка наполнялась шумом прибоя и пряным ароматом девственных лесов.
После долгих скитаний, после всяческих злоключений человек, наконец, находил себе пристанище на благословенном острове, и вот — среди первозданных рощ пролегла первая тропа и мирный шалаш воздвигся под надежной кровлей.
Вместо звука жующих ртов, вместо вечных попреков и нравоучений — лишь шелест листвы и нежное блеяние козленка, повсюду с наивной верою следующего за тобой.
По утрам, входя в комнату, старушка-стряпуха видела, что девочка, не раздеваясь, в изнеможении прикорнула на кровати, и поспешно будила ее, пока не увидели домашние. Девочка рассеянно брала со стола книжку, чтобы только взглянуть на картинки — и забывала обо всем.
Сердитая мачеха и рыжая девчонка Зизи, родившаяся здесь, в доме, шумные комнаты и теснившиеся в них домочадцы — все отступало, все уходило куда-то далеко, за моря и океаны.
Дела у купца шли в гору, родня из соседних местечек зачастила в дом, за столом не хватало места, и никто не следил и не проверял, является ли к обеду нелюбимая дочка. Убрав со стола грязную посуду, Хая-Риша приносила девочкину еду прямо к ней в комнату, и она жевала котлеты и прихлебывала суп, не отрываясь от книжки, а дочитав до последней страницы, сладко предвкушала, какие еще чудеса и сокровища ждут ее в сундучке тети Йохевед… и вдруг у отца все пошло кувырком.
Один знакомый обманом выманил у него немалую сумму денег и скрылся, будто его и не было. Сгорела незастрахованная отцовская мельница в деревне Уша. И в довершение всего потонули в разливе плоты, которые отец сплавлял вниз по реке.
Как на корабле, терпящем бедствие, родные поначалу пытались затыкать щели, но увидев, что прорехи множатся и ширятся, стали думать только о том, как бы спасти свое.
В конце концов то были всего лишь мелкие лавочники, купчишки с небольшой суммой наличных за душой, эти деньги были их опорой и спасением, без них они — ничто.