Рассказы
Шрифт:
Ни на воде, ни в небе не было видно ни одной большой серой птицы. Где же мог спрятаться этот одинокий гусь?
Я закатал штаны и полез в студеную воду.
И что же я увидел? В камышах запутался раненый гусь.
Размахивая одним крылом, другое бессильно повисло, он хотел взлететь, но не мог. Пытался выбраться из камышей и спотыкался, застревал в чаще стеблей.
Увидев меня, калека встрепенулся, отчаянно замахал здоровым крылом. Куда там! На одном крыле не взлетишь.
Я без труда поймал покалеченную птицу.
Гусь пытался вырваться, шипел,
Бедняга! Должно быть, пуля охотника настигла его тогда, когда он вместе со стаей опускался на воду. Но стрелку не досталась добыча. Подранок укрылся в камышах.
Из своей камышовой засады он видел отлет стаи. Как он рвался к небу, к солнцу, к товарищам, звал их, но они ничем не могли ему помочь.
Сейчас они далеко-далеко. В небе, широком и прекрасном, как море, вольная стая мчится в теплые страны, где реки не замерзают, где никогда не падает снег. А он, отстав от своих, остался здесь в камышах, один, раненый, беспомощный. Что с ним будет зимою?
Пожалев искалеченную птицу, я решил отнести ее домой.
Я взял своего найденыша на руки и держал его крепко, но бережно, чтобы не сделать больно поврежденному крылу. Он смирился, притих, понял, что от меня не вырвешься.
Но когда мне захотелось приласкать его, осторожно погладить по голове, он вздрогнул и начал торопливо тыкаться клювом в перья, чтобы спрятать от меня свою голову.
Он не верил, что может быть доброй человеческая рука.
Не так-то просто нести на руках дикого гуся и вести за поводья двух лошадей. Только к обеду я вернулся домой.
Дома были недовольны моей долгой отлучкой, но оправданием мне служила дикая птица, которую я прижимал к груди.
Отец мельком взглянул на гусиное повисшее крыло и сказал:
— Эта птица больше не полетит. Надо скорей ее зарезать, чтоб не мучилась зря.
Сердце мое екнуло от суровости отцовского приговора. Я стал с жаром отстаивать жизнь несчастного гуся. Разве отец сам не учил меня, что надо уважать гостя? А эта птица тоже наш гость. Она прибыла к нам с далекого севера и затерялась на чужбине не по своей воле, с ней по дороге случилась беда. Разве можно поднять на гостя руку? Дикий гусь поправится.
— Я буду ухаживать за ним!
И отец согласился:
— Ну что ж! Попробуй его выходить!
Я чуть было не заплясал от радости. Дикого гуся не зарежут, наш крылатый гость будет жить!
Куда же мне пристроить моего найденыша? Я отнес гуся в сарай, где жили наши куры. Чтоб ему было удобней пить, налил воду в самую большую сковородку, которая только нашлась в доме, накрошил хлеба. Но дикий гусь забился в темный угол и не притронулся ни к еде, ни к воде.
Несколько раз я заглядывал в сарай. Как чувствует себя крылатый гость на новоселье? Я раздобыл ему еще и овса и проса. Но он не склевал ни одного зернышка. Понурив голову, он печально стоял в углу.
Перед заходом солнца вернулись домой наши домашние гуси и подняли страшный шум.
Должно быть, запертому в сарае дикому гусю в их криках послышалось что-то родное, потому что и он несмело загоготал.
И что тут началось!
Нашим домашним стадом командовал красноглазый, очень злой гусак. Величавый, самодовольный, он вел себя на дворе как хозяин, гусыни беспрекословно подчинялись ему.
Услышав в своих владениях чужой голос, красноглазый пришел в ярость. Он кинулся к сараю, размахивая могучими крыльями, угрожал невидимому незнакомцу и вызывающе гоготал.
Ему дружно вторили послушные гусыни.
Хорошо, что дверь сарая была заперта. Иначе предводитель гусиного стада насмерть заклевал бы чужака.
Дикий гусь оробел и больше не подавал голоса.
Меня поразила злобность красноглазого. Ведь домашние и дикие гуси из одной семьи. Разве можно так неприязненно встречать родственника? А если бы красноглазый сам попал в беду?
И все же я надеялся, что со временем они подружатся.
А пока что, чтобы наши домашние гуси не беспокоили и не оскорбляли гостя своими недостойными злобными выкриками, я отогнал их в дальний угол двора.
Но и там красноглазый долго не мог успокоиться. Все хотел доказать гусыням, что он тут главный, он хозяин двора и своего места никому не уступит.
Наконец красноглазый выговорился. Важно, словно хвастаясь своей мощью, вытянул длинную шею и в последний раз гоготнул и помахал крыльями.
Гусыни пригнулись, будто преклоняясь перед его силой и мужеством и, повернув к нему головы, ответили согласным гоготом.
Но я про себя твердо решил: гогочите сколько хотите, а слабого я в обиду не дам!
IV
Ночью я плохо спал. Все думал о раненой птице, отставшей от своих, и жалел ее.
Сейчас стая отдыхает где-нибудь на озере под звездным небом, а мой бедный гусь, привыкший к простору, сидит в сарае взаперти. Один-одинёшенек. Здесь, на чужбине, каждый может его обидеть. И я отвечаю за его судьбу.
Я встал раньше обычного и вышел во двор.
Меня сразу же окружили домашние гуси. Подошел и красноглазый, важный и гордый, как всегда. Гогоча, они требовали корма. Но я даже не взглянул на них и поспешил к тому, кого никто не накормит, кроме меня.
Когда я открыл дверь, дикий гусь, волоча крыло, торопливо заковылял в угол. Но я заметил, что и вода в сковородке, и корм, рассыпанный по земле, убавились, и очень обрадовался. Если мой крылатый гость будет есть и пить, он должен поправиться.
Я тут же сменил воду и подсыпал проса и овса.
Постепенно дикий гусь стал привыкать, обживаться в сарае. Он уже не стеснялся, как раньше, клевать при мне, не прятался, когда я входил в сарай. Я был рад, что он стал доверять мне как другу. И правда: жив он, здоров ли, накормлен ли? — кому до этого было дело, кроме меня! Только я разделял его одиночество, понимал его тоску по небу.