Рассказы
Шрифт:
Случайная встреча у озера. Небо твоих глаз и незнакомое прежде желание смотреть вечно, выискивая все новые и новые оттенки, ловить свое отражение, удивляясь его чистоте. Белый мох поляны у лесного озера, мягче ковра, мягче перины. Запах вереска и дыма, сосновые ветки в огне и желтой кровью проступающий сквозь кору жидкий янтарь. Беседы, прикосновения… первый поцелуй.
Ты убежала.
И вновь вернулась следующим вечером. Я ждал, томился, сгорал от непристойной страсти, не понимая, что со мной.
Я виноват! Не ты, но я!
…ascendit ad caelos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis… /восшел
Я был безумен и беспечен.
Прости меня, Господи, ибо грешен! Каюсь, каюсь, каюсь…
Люблю.
…inde venturus est judicare vivos et mortuos. /оттуда придет судить живых и мертвых/
Мою вину не искупить словами, и плеть привычной тяжестью ложится в руку. Каждую ночь, пока идет процесс, я ищу дорогу к Богу, пытаясь вернуть потерянную душу. Болью за боль, выжигая память о руках твоих… кровью за кровь, смывая прикосновения губ… шрамами за шрамы… я излечусь.
Я верую.
И сомневаюсь.
Credo in Spiritum Sanctum /Верую в Духа Святаго/
Брат Томас поутру мрачен, пьет воду, чуть подкрашенную вином, и хмурится.
– Себастьян, – голос его отдает непривычной хрипотцой, – уж как-то слишком ты усердствуешь… поберегся б… и меня поберег. Сил никаких это слушать. А что до вины, так ведьма же… куда тут человеку устоять?
Он вздыхает и крестится.
Распятый Христос на деревянном кресте по-прежнему молчит. Господь не слышит меня. Господь отвернулся от того, кто предал дважды. Его и ее, мою проклятую любовь.
Вино в воде свивается багряными спиралями, похожими на языки огня.
Знак?
sanctam Ecclesiam catholicam /святую Католическую Церковь/
– Таким образом, не остается сомнений в том, что женщина сия, отринув Господа, заключила союз с Диаволом, обменяла душу бессмертную на искусство ведьмовства и ворожбы. И читаем у Левита, – брат Томас говорит спокойно, размеренно, делая долгие паузы, точно желает, чтобы все присутствующие прониклись важностью сказанного: – "Чья душа склоняется к магам и кудесникам и с ними блудит, против того хочу я поднять лик свой и низринуть из стада народа своего". Тоже и в главе 20 находим "Тот мужчина или та женщина, в которых пребывал пифонический или прорицательский дух, должны быть умерщвлены"!
Ты не слушаешь его, тебе уже все равно, тебя нет, потому как то окровавленное, изломанное, чуть прикрытое лохмотьями существо не может быть тобой. Я помню все и ненавижу память. Перебираю четки и молчу.
– По размеру греха будет и род наказания, – закончил речь брат Томас. – Quemadero [3] .
…sanctorum communionem… /святых общение/
Толпа. Пришли полюбоваться на то, как станут жечь ведьму. Свистят, выкрикивают проклятья, швыряют комья грязи и не видят, насколько сами грязны.
3
Кемадеро (quemadero), то есть площадь огня. Это площадь, где осужденные сжигаются живьем или фигурально в их изображениях. Она всегда отводилась в поле, вне города.
Я вглядываюсь в них, пытаясь понять – если по образу и подобию Его сотворены, то неужели Он, Творец и Создатель столь же отвратителен, как эти люди?
Дьявол,
Я не поддамся.
Верую.
И сомневаюсь.
…remissionem peccatorum… /оставление грехов /
Я читаю merita [4] , громко и ясно.
Я стою спиной к тебе, лицом к людям, но людей не вижу… паства, стадо жадное и нетерпеливое, испуганное и ненавидящее. В рай под хлыстом пастуха? По узкой тропе? А что там, за вратами? Не лавка ли мясника, который прячется под маской Бога? Ведь тот не может быть жесток настолько, как мне видится сейчас?
4
Вины (merita). Этим выражением имеют обыкновение обозначать извлечение из процесса инквизиции, читаемое секретарем перед аутодафе каждый раз, когда на основании окончательного судебного решения виновный должен выслушать свой обоснованный приговор.
И что я делаю здесь, среди них? Собственными руками отдаю то, что дороже всего. Отрекаюсь. Во имя веры. А веры нет.
Credo, Domini.
В словах пустота.
– Ведьма! – тонкий детский голосок взлетел к небу. – Ведьма!
…carnis resurrectionem… /воскресение плоти/
– Ты уверен, что желаешь этого? – Брат Томас хмурится пуще прежнего, скребет брюхо, смотрит недоверчиво. – Совсем не обязательно… ты и без того проявил себя верным сыном Матери нашей Церкви.
– Только пройдя весь путь, можно разрешить сомненья.
Я понял это лишь сейчас, правильно, логично, дойти до конца того единственного пути, который вижу. И то, что ждет меня, страшит, но иначе… иначе я сойду с ума, погибну в спорах с самим собой.
– Я верую, – не знаю, для кого предназначены эти слова, для меня ли, для брата Томаса, но он, чуть подумав, кивает.
Руки дрожат, то ли оттого, что факел неожиданно тяжел, то ли от робости. Я иду к тебе, с огнем и очищением.
… с болью и предательством.
Я иду к тебе со словом Господа и прощением.
…без надежды быть прощенным.
Воскресением души.
…смертью.
… vitam aeternam. /жизнь вечную/
Я подошел близко, недозволенно близко, но теперь мне нет дела до правил и установлений. Я хочу попрощаться. Вдохнуть последний раз твой запах – кровь, грязь и никакого вереска. Обнять, губами губ коснуться, рукою провести по коже израненной и заглянуть в глаза. В них по-прежнему живо небо… такое, как дoлжно, потерянное, недоступное и чистое…
Я смотрюсь в него и отраженная душа уродлива. А ты прекрасна.
Amen.
Рука сама разжимается, факел падает на хворост, тот в одно мгновенье вспыхивает, вырастая сзади огненной стеной. Зато теперь могу обнять тебя, почти как раньше… а ты закрой глаза, усни, доверчивый мой ангел. Там, за порогом, вспомни обо мне.
Ты спасешься.
Я верую.
Эоли
Танцуй, Эоли, пляши, Эоли, лети, Эоли, птицей ли, ветром ли, босыми ногами по мостовой. Браслеты скользят по рукам, то вверх, почти слетая с тонких пальцев, то вниз, к локтю, волшебным перезвоном музыки, которая слышна тебе одной, и может быть, немного мне.