Рассказы (-)
Шрифт:
"Чужой мужчина...
– повторял Петр Васильевич вслух, вскочил и стал смотреть в окно, ничего в нем не видя.
– Пожалуй, я признаюсь ей во всем. Она умная и нежная. Она простит меня".
Здесь Голубев заметил, наконец, что поезд остановился в небольшом новом городке, что дело к вечеру и до дома оставалось три часа езды. За окном вдоль вагона спешили навьюченные багажом люди с испуганными лицами. "Зачем они бегут? Ведь все равно все сядут. Особенно суетятся женщины", - подумал Петр Васильевич и стал следить за хорошенькой
Наблюдать за ней было смешно и весьма любопытно. В это время дверь в купе Петра Васильевича отворилась легким и решительным движением. Голубев повернулся. Перед ним стоял незнакомец с небольшим чемоданчиком в руке и плащом, закинутым; через плечо. Ему, как и Петру Васильевичу, было лет тридцать с лишним, но он был гораздо выше и молодцеватее. Под пиджаком он имел рубаху-"дикарку", на голове прогрессирующая плешь изрядно прикрывалась темными волосами, зачесанными со лба назад, щеки гладко выбриты, штиблеты совсем еще не старые и хорошо начищены. "Вот, наконец, и попутчик! Да кажется, интересный". Петр Васильевич улыбнулся и сделал шаг навстречу. Незнакомец поставил чемодан, бросил на полку плащ и, подавая руку, улыбнулся тоже.
– Добрый день! Скороходов.
– Голубев.
– Очень приятно, - сказал Скороходов, усаживаясь у окна.
– Через три часа мы будем в Н-ске. Вам туда же?
– Да, - отвечал Петр Васильевич, подсаживаясь к долгожданному собеседнику, - еду к жене.
– К своей?
– весело спросил Скороходов.
– К... своей. А почему вы спрашиваете?
– забеспокоился Голубев. Скороходов ударил по самой дребезжащей струне его души.
– Разве похоже, что я могу ехать к чужой жене?
– Нет, что вы!
– отвечал Скороходов, снимая пиджак.
– Это я, видимо, пошутил. К чужой, к своей - это все равно. К чужой приятнее. Давайте лучше закусим.
Он полез в свой чемодан и достал оттуда ветчину, хлеб и бутылку вина.
– Еще древние философы говорили, что человек живет для того, чтобы пить и закусывать, - говорил Скороходов, разливая вино, - эта блестящая мысль не потеряла своей актуальности и по сей день. Выпьем! "Снова я пьян - снова я счастлив!" - говорил мой знакомый поэт.
– По-моему, он интеллигентнее меня, - подумал Петр Васильевич с уважением. Он повеселел, но мысль о совершенной им измене никак не улетучивалась из головы. "Интересно, как относится к этому, например, этот вот человек?" - думал Голубев во время разговора о ценах на вино и железнодорожные билеты.
Попутчики допили бутылку, закусили, закурили, и Петр Васильевич, пустив перед своим лицом большой клуб дыма, вдруг спросил:
– Скажите... Вы никогда не изменяли своей жене?
Скороходов поднял брови, остановил руку с папиросой в воздухе и, с недоумением всматриваясь Голубеву в глаза, проговорил:
– Что?
– Вы никогда
– нервно повторил Петр Васильевич.
Тогда Скороходов расслабленно махнул рукой, откинулся к стенке и вдруг рассмеялся громко и раскатисто, заглушая стук колес.
– Что это... ха-ха-ха... что это вам взбрело?
– едва смог спросить он между приступами смеха. Скороходов, что называется, "ржал" и "ржал" так, что Петр Васильевич, глядя на него и не понимая себя, засмеялся тоже, сначала глухо и отрывисто, потом громче и смелее. Ему вдруг стало совсем весело.
– Вот уморили!
– проговорил Скороходов, наконец унимаясь и вытирая лицо платком, - ...своей жене! Ха-ха! Вы ужасный фантаст!
– Да я пошутил, - соврал Голубев.
– Вы, наверное, открываете музей нравственности и вам некого экспонировать, - продолжал Скороходов, - я вам сочувствую, но ничем помочь не могу. Я умею выдавать себя за верного мужа только своей жене. Вы все равно мне не поверите.
– А жена вам верит?
– спросил Петр Васильевич.
– Конечно. Это одна из ее супружеских обязанностей.
– Но...
– Никаких "но". "Любовь и вздохи на скамейке". В любви, как и везде, надо уметь пользоваться правами и уклоняться от обязанностей.
"А ведь он гораздо интеллигентнее меня", - снова подумал Петр Васильевич.
– Жениться приходится только для того, чтобы иметь законных детей, говорил Скороходов, - женщине трудно сохранять верность, мужчине - смешно...
И Скороходов небрежно и цинично стал говорить о женщинах, излагая при этом взгляды отпетого алиментщика. Развеселившийся Петр Васильевич вторил, поддакивал, рассказал неприличный анекдот и между прочим с насмешкой и пренебрежением произнес:
– А ведь некоторые остаются все же верными мужьями.
– Фантасты, мой друг, фантасты, - отвечал Скороходов, поднимаясь и надевая пиджак.
Уже стемнело, за окном запрыгали огни приближающегося города. Скороходов, опираясь руками о столик, наклонился к окну и сказал:
– В этом городе около полумиллиона жителей, прикиньте-ка, сколько из них одиноких и временно одиноких женщин. Всем им хочется быть любимыми, все они жаждут ласки. Любите же их! И не любите долго одну и ту же, а то она подаст на вас в суд за невнимание к ее слабостям.
В окно ворвались большие и яркие огни вокзала, и поезд остановился. Шумел, радовался, грустил и сентиментальничал перрон - место ничего не значащих, безнаказанных поцелуев. Голубев и Скороходов выбрались на привокзальную площадь.
– Ну, я спешу, - сказал Скороходов, подавая руку.
– Где-нибудь встретимся.
Голубев долго и признательно тряс его руку. Потом Скороходов отошел в сторону - ловить такси.
Петр Васильевич выкурил папиросу, сел в автобус и уже через пятнадцать минут подъезжал к дому.