Рассказы
Шрифт:
— Вам вряд ли приходилось видеть что-либо подобное прежде? — подсказал Уисботл.
— Да, — кроме утренних приемов у вице-короля.
— Неужели они могут сравниться с нашими приемами?
— Они куда роскошнее.
— Ах, не скажите, — заметил аристократ Уисботл, — вдовствующая маркиза Пабликкеш была одета просто великолепно, да и барон Шлаппенбахенхаузен тоже.
— По какому поводу он представлялся ко двору? спросил Ивенсои.
— По поводу своего прибытия в Англию.
— Так я и думал, — проворчал радикал. — Что-то не слышно, чтобы эти господа представлялись
— Разве кто обяжет их синетурой, — слабым голосом сказала миссис Блосс, вступая в разговор.
— Во всяком случае, — уклончиво заметил Уисботл, — это замечательное зрелище.
— А вам не приходило в голову, — вопросил неугомонный радикал, — вам не приходило в голову, что эти бесценные украшения общества оплачиваете вы сами?
— Мне это, конечно, приходило в голову, — сказал Уисботл, уверенный, что приводит неопровержимый довод, — мне это приходило в голову, и я согласен их оплачивать.
— Ну, так мне это тоже приходило в голову, — возразил Джон Ивенсон, — и я не согласен их оплачивать. С какой стати? Я говорю — с какой стати? — продолжал любитель политики, откладывая газету и стуча пальцем по столу. — Существуют два великих принципа — спрос…
— Дорогая, будь добра, чашечку чая, — перебил Тибс.
— И предложение…
— Будьте любезны, передайте, пожалуйста, чашку мистеру Тибсу, — сказала миссис Тибс, прерывая это доказательство и бессознательно иллюстрируя его.
Нить рассуждений оратора была оборвана. Он допил свой чай и снова взялся за газету.
— Если погода будет хорошая, — объявил мистер Альфред Томкинс, обращаясь ко всему обществу, — я поеду сегодня в Ричмонд и вернусь оттуда на пароходе. Игра света и тени на Темзе великолепна; контраст между синевой неба и желтизной воды бывает бесподобен.
Мистер Уисботл замурлыкал: «Ты струись, река, сверкая».
— У нас в Ирландии великолепные пароходы, — сказал О'Блири.
— И правда, — сказала миссис Блосс, обрадованная тем, что разговор коснулся понятного предмета.
— Удобства необычайные, — сказал О'Блири.
— Очень необычайные, — поддержала миссис Блосс. — Когда мистер Блосс был жив, обязательства принуждали его ездить по делам в Ирландию. Я ездила с ним, и то, как дамы и джентльмены удобствовались койками, это просто неописательно.
Тибс, прислушивавшийся к этому диалогу, вытаращил глаза и явно был склонен задать какой-то вопрос, но взгляд жены остановил его. Мистер Уисботл рассмеялся и сказал, что Томкинс придумал каламбур; Томкинс тоже рассмеялся и сказал, что ничего не придумывал.
Завтрак закончился, как обычно кончаются завтраки. Разговор замер, собеседники начали играть своими ложечками. Джентльмены поглядывали в окна, бродили по комнате и, оказавшись около двери, исчезали один за другим. Тибс, по приказанию жены, удалился в буфетную, чтобы проверить недельный счет зеленщика, и, наконец, миссис Тибс и миссис Блосс остались одни.
— Господи боже мой, — заговорила последняя, — я чувствую ужасную слабость. Как странно! (Что действительно было странно, принимая во внимание поглощенные ею за утро четыре фунта всяких
— Мистера Гоблера? — подсказала миссис Тибс.
— Да.
— О! — сказала миссис Тибс. — Это таинственный человек. Завтрак, обед и ужин посылаются ему наверх, и он иногда неделями не выходит из своей комнаты.
— Я его не видела и не слышала, — повторила миссис Блосс.
— Сегодня вечером услышите, — ответила миссис Тибс. — По вечерам в воскресенье он обычно стонет.
— Меня никогда никто так не интересовал! — воскликнула миссис Блосс.
Тихий двойной стук прервал их разговор. Доложили о докторе Уоски, который затем и появился в гостиной. Это был низенький толстяк с красным лицом, одетый, разумеется, в черное и носивший белый накрахмаленный шейный платок. У него была прекрасная практика и недурной капиталец, который он накопил, неизменно потакая самым нелепым фантазиям всех женщин всех семей, куда его приглашали. Миссис Тибс выразила намерение удалиться, но ее попросили остаться.
— Ну-с, милая дама, как мы себя чувствуем? — осведомился Уоски сладким голосом.
— Плохо, доктор, очень плохо, — еле слышно ответила миссис Блосс.
— А! Нам надо поберечься, надо непременно следить за собой, — сказал угодливый Уоски, щупая пульс своей интересной пациентки. — Как наш аппетит?
Миссис Блосс покачала головой.
— Наш уважаемый друг нуждается в самом заботливом уходе, — отнесся Уоски к миссис Тибс, которая, разумеется, выразила полное согласие. — Впрочем, полагаясь на всеблагое провидение, я надеюсь, что с нашей помощью она еще поправится.
Миссис Тибс попыталась представить себе, на что будет похожа пациентка, когда она еще поправится.
— Мы должны принимать порошочки, — сказал хитрый Уоски. — А кроме того, обильное питание, и самое главное — беречь наши нервы; нам ни в коем случае нельзя поддаваться нашей чувствительности. Мы должны пользоваться всем, чем можем, — заключил доктор, пряча гонорар, — и не волноваться.
— Милейший человек! — воскликнула миссис Блосс, когда доктор уже садился в свой экипаж.
— Очаровательный! Такой галантный! — ответила миссис Тибс, и колеса загремели, увозя доктора Уоски дурачить других страждущих дам и прикарманивать новые гонорары.
Поскольку мы уже ранее имели случай описать обед в пансионе миссис Тибс и поскольку все обеды там бывали обычно похожи один на другой, мы не будем утомлять наших читателей подробностями хозяйственной жизни этого заведения и прямо перейдем к событиям, сообщив предварительно, что таинственный обитатель задней гостиной был ленивым себялюбцем и ипохондриком, который все время жаловался на свое здоровье и никогда не болел. Его характер во многом напоминал характер миссис Блосс, и поэтому между ними вскоре завязались самые дружеские отношения. Мистер Гоблер был высок, худ и бледен, вечно воображал, что у него что-то болит, и его брюзгливое лицо постоянно морщилось; короче говоря, он был похож на человека, которого насильно заставили опустить ноги в таз со слишком горячей водой.