Рассказы

Екимов Борис Петрович

– Ну, вот как это мы живем?
– после некоторого молчания спросил Федор. Может, вы бы у нас поучились? Раз у вас не выходит, позовите, мы подсоветуем. Вот так,- Федор закончил и победно своих товарищей оглядел.

Те посмеивались. Кто-то спросил:

– А ты на каком языке с ними гутарить будешь?

Тут Федор маленько растерялся, но его выручили:

– Не боись, там с любого языка передадут. Переводчики.

– Точно!
– обрадовался Федор.
– Будь спок, поймут.

– Поймут-то поймут...

Курево

доцедили и пошли к машинам. Пора было выезжать.

Но Федины речи не враз из головы выскочили. И кое-где спорили, смог бы Федя или не смог на эту конференцию пролезть, втихаря. Одни говорили, что это брехня, другие верили в такую возможность.

Такие вот номера стал выкидывать Федор Чинегин. Жена его Шура и другие люди лишь рот разевали.

А может, и в самом деле с головой у Федора что-то случилось? Ведь не зря он больше месяца в больнице провалялся. Пластом лежал, не вставая. Это уж потом ему встать разрешили, в самом конце. А сначала...

Сначала, в первые больничные дни, Федор чувствовал только боль. Потом оклемался. Но нужно было лежать и лежать. Он и лежал. Время стояло летнее. Четыре мужика, что вместе с Федором в палате обретались, были "ходячими" и целыми днями во дворе находились. А Федор томился один.

Он лежал на спине, вытянув поверх белой простыни темные, клешнястые, жилистые руки, щедро изукрашенные синими наколками. Тяжелые руки лежали неспокойно. То так их Федор укладывал, то эдак, а все вроде неловко. Неловко было лежать и лежать. Непривычно и очень тягостно.

Четыре пустые койки красовались рядом, четыре стены стояли, перед глазами - пустой потолок. И все. Из сорока пяти лет, что прожил Федор на белом свете, еще ни разу не оставался он вот так: в безделье и один. И оттого тягостно было. Временами, задремывая, Федор забывался и, очнувшись, прямо-таки вскидывался на кровати: "Чего это я лежу среди бела дня?" Но тут же приходил в себя и вздыхал и принимался перекладывать то так, то эдак праздные руки.

Федор начал всерьез подумывать о том, чтобы послать всех подальше и уйти домой. Там тоже можно лежать, но вольнее, на дворе. Соседи будут заходить, особенно бабки, им делать нечего.

Подумывал уже Федор о побеге, когда младшая дочь принесла приемник. Обыкновенный приемник, транзистор.

Федор поглядел на него скептически.

– Это зачем?

– Слушать будешь. Сам же говоришь, нудишься.

– Брехни всякие?

– Чего брехни... Концерт найдешь, песни.

Федор пренебрежительно хмыкнул, но приемник оставил. И как только ушла дочь, он включил его, покрутил колесико, нашел ясную человеческую речь, прислушался.

Прислушался... и слушал битый час не отрываясь. Рассказывали про муравьев. Да, да, про тех самых мурашей, какие под ногами ползают. Федя на них никогда и не глядел. Он и забыл уж, какие они есть. Мураш да мураш. А оказывается, эти самые муравьи, они не хуже людей. Там у них тоже солдаты есть и работяги. И воюют они, и с

друг дружкой разговаривают. Федя слушал и диву давался.

Когда передача кончилась, он размышлял, все более изумляясь. И захотелось ему на живого муравья поглядеть. С трудом дождался он, когда кто-нибудь в палату заглянет. Долго втолковывал удивленному соседу свою просьбу. И тот принес в спичечном коробке несколько муравьев.

Федор взял одного осторожненько, боясь раздавить. Взял его, начал разглядывать. И, странное дело, муравей, казалось, тоже глядел на Федю большими выпуклыми глазищами.

– Здорово... кум,- усмехнувшись, сказал Федя.

И он бы особо не удивился, во всяком случае не испугался, услышав в ответ писклявое: "Здорово, коли не шутишь". Но муравей молчал. Хотя мог говорить. Но, конечно, по-своему.

Вдоволь наглядевшись, Федор велел муравьев назад отнести, на то же самое место, к дому. И снова включал приемник.

Вечером, когда все в палате собрались, Федор рассказал про муравьев. Мужики слушали внимательно, удивлялись, не очень-то верили. Но слушать слушали.

И в другие дни Федор что-то интересное всегда рассказывал.

Пришли как-то соседи, а Федор им с ходу, в лоб:

– Десять миллионов, это как?

– Чего... Каких десять?

Федор не ответил, он думал, уперевшись взглядом в потолок. Думал-думал - и снова:

– А сто миллионов, не хочешь?

– Какие миллионы, чего ты?

– Вот и чего,- зло сказал Федя.
– Десять миллионов за танк, за один. А за самолет плотят сто миллионов долларов. Передавали. Это ж надо...
– он не выдержал, заматерился.

– Бессовестные, а еще больные,- сказала какая-то баба, проходившая мимо.

Прикрыли дверь.

– Сто миллионов...
– не мог успокоиться Федя, глаза его горели.
– Человека ухандокать - сто миллионов. Да ты топор купи за трояк и круши.

– Топором много не убьешь,- возразили ему.

– Но сто миллионов это тоже...
– развел руками Федя.

От таких денег он ошалел. Он их не мог представить.

– На хрена все это...
– тосковал Федя.
– Какую можно жизнь устроить. Больницу вот, положим, отгрохать, а?

– Уж конечно бы в коридорах не валялись,- сказал один из мужиков. Он неделю целую в коридоре лежал, пока в палате место освободилось.

– Все бы заводы, все ученые люди для мирных дел работали. Они б такого понапридумывали... Я вот шоферю. Ничего не скажешь, неплохая машина. Но зимой - мученье. Гаража теплого нет. А его б на эти деньги можно построить. А запчасти?

– Тоже мне, гараж... Сортир тебе еще теплый. Вон у нас на лесопилке потягай бревна из воды. Потягай, баграми. А зимой - обледенеешь, колом все стоит. Можно же придумать приспособление...

– Можно,- подтвердил Федор.

Говорили допоздна.

А на следующий день, когда соседи к ужину собрались, Федор их ошарашил: