Рассказы (-)
Шрифт:
– А я бы вам баню протопила, воды принесла.
– Аня, иди домой. И сюда больше не приходи.
Из окна было видно, как Аня, гонимая жаждой, бежала через луг в другую деревню.
– К Вайскопфу почесала, к переводчику, - сказала Татьяна.
– И зря. Вайскопфы ей не нальют.
Деревня ждет от москвича, чтобы он посадил - выкопал, собрал - насушил и в августе уволок неподъемное в Москву. И долго тянется деревенский день, если ты приехала полежать под яблоней, надеясь, что смятение и тоска остались там, в столице.
– Завтра пойдем
– Посмотришь, как люди живут.
До Яковлевых было часа два ходу. Дорога шла через три деревни. Огороды вспаханы, дрова наколоты, но ни одной живой души не видно ни в окнах изб, ни в поле. Только кошки на каждом крыльце, и те в глубоком оцепенении. Прошли мимо церкви, так давно разоренной, что неинтересно было говорить на эту тему.
Яковлевы, муж и жена, рано вышли на пенсию, продали квартиру на Севере и переселились в деревню навсегда. Все построили своими руками.
Посреди уютного двора стояло кресло-качалка. Под навесом - "Москвич" с открытыми дверцами. В окне сарая виднелся профиль белоснежной козы.
– Заходите в дом, - пригласила хозяйка Вера.
Клетчатая скатерть на столе, книги от пола до потолка, краски и кисти в высоком стакане: знакомый уют московской семьи.
– Даже не хочу вспоминать городскую жизнь. Зимой ходим только за хлебом, в остальном живем автономно. Овощи, мясо - все свое. Не можем доесть прошлогоднее варенье.
Качалка во дворе была уже занята: молодая загорелая девушка в белом сарафане уютно ела малину из глубокой тарелки. На земле лежали исписанные листы бумаги.
– Леночка, как выкупалась?
– спросила Вера, вынося из дома стулья для гостей.
– Ленка так быстро пишет, прямо феноменально. Две пьесы уже опубликованы, и в Польше сейчас ставят одноактную. Критика очень хорошая. Лена, прочти что-нибудь. Про Шешая, например.
Леночка, не ломаясь, нашла страницу и стала читать:
"ШЕШАЙ сидит на русской печи в космическом скафандре. Входит МАЛЬЧИК.
МАЛЬЧИК: Шешай, мама учит мертвые языки. Скажи ей!
ШЕШАЙ: В Японии мох символизирует старость.
МАЛЬЧИК: Красноперая рыба опять вышла на сушу. Зачем, Шешай?
ШЕШАЙ: Я видел из космоса, как учительницы воровали еду в детских домах. Я видел мир без грима. Попроси мать принести земляных груш, я перехожу в другое измерение.
Из сеней появляется ДЕВУШКА с большим треугольником в руках. Напевая финал Шестой симфонии Малера, она скрывается в подполе. ШЕШАЙ слезает с печи и начинает кружиться по избе. Потом подходит к окну и влезает на подоконник. С криком "Конец цитаты" прыгает из окна".
Леночка кончила читать. Оля сидела не шелохнувшись, боясь встретиться с ней глазами.
– Очень интересно, Лена.
– Татьяна достала пачку сигарет, и все молча ждали, пока она найдет зажигалку и закурит.
– У меня только одно замечание: не совсем убедительна девушка с треугольником, мотивация ее появления.
Леночка улыбнулась.
– Татьяна Ивановна, ну что вы... Девушка - это совесть Шешая.
Когда во двор Яковлевых
– Между прочим, Мичурина никто не отменял, - напутствовал их Яковлев-отец.
– В следующий раз угощу фейхоа.
– Ну, что?
– спросила Татьяна, когда дом Яковлевых скрылся за поворотом.
– Новые люди, - ответила Ольга.
– Об этом мечтал поэт: утром дойка, вечером беседы у рояля.
Всю обратную дорогу она вспоминала пьесу и от приступов дикого хохота то и дело останавливалась. Татьяна улыбалась, но обсуждать пьесу не захотела.
Дома, на крыльце их ждала Аня. Рядом лежал гостинец: авоська с недозрелыми яблоками. Татьяна молча отперла избу, достала из буфета "Русскую", налила стакан и вынесла на крыльцо. Аня взяла стакан маленькой коричневой рукой и выпила залпом.
– Вылечила ты меня. Завтра приду, полы вам помою.
Татьяна прилегла на диван и провалилась в сон. Оля поняла, что не заснет. Захотелось поговорить с маленькой Аней. Ведь была же у нее и другая жизнь, была и она молода. Оля вышла на крыльцо. Аня лежала на боку, прежнее страдание ушло из ее лица. Вокруг головы рассыпались зеленые яблоки. И будить ее не было никакого смысла.
ВИД ИЗ ОКНА
Александру Раппопорту
Мне было семнадцать лет, и мы жили на даче. В то лето все играли в бадминтон, с утра до вечера. Играли мои сестры, Сережа с соседней дачи и девочки-близнецы, гостившие у нас. А мама не выходила из дома, готовила на всех. Нет, выходила: картошку чистила на крыльце. Не помню, чтобы кто-нибудь ей помогал. Но как весело и безмятежно жили летом шестидесятого года, помню.
Сосед Сережа поступал в то лето в театральный институт. Все понимали, что с его фамилией в институт не поступить. Он и не поступил. В конце августа я встретила его у озера. Сережа сидел на обрыве и смотрел на другой берег озера, пустынный, нежилой. Там был полигон. Надо было подойти и сказать что-нибудь бодрое, фальшивое: "Привет, Сережа. Не унывай. На следующий год поступишь".
Сережа встал и глухим голосом сказал, что хочет на мне жениться, потому что любит меня. И мы уедем далеко. Я молчала. В голове пронеслось: почему нужно уезжать? И где мы будем жить? В домике путевого обходчика? Нам будет там тесно. А когда пойдут затяжные дожди, просто невыносимо.
– Ты мне ответь завтра, - сказал Сережа.
– Приходи сюда в это же время.
Я повернулась и пошла к себе на дачу. В этот же день я уехала в Ленинград.
Я встретила Сережу первого сентября. Он ждал меня возле института. Я улыбнулась, но он не улыбнулся в ответ.
– Ты ничего не хочешь мне сказать?
– спросил он.
– У тебя шнурок развязался и спина белая.
Он внимательно посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде сожаление. Сережину удаляющуюся фигуру я не сохранила в памяти. Но мне хотелось, чтобы он опять приходил и ждал меня у факультета. А я, хочу - замечу, хочу сделаю вид, что не вижу его.