Рассказы
Шрифт:
— Сейчас начнется сражение, — сказала одна из женщин, выпростав рот из повязанного платка и оглянувшись назад, на очередь. — И отчего это такое наказание?
— Это самый плохой номер, — ответила другая, — с ним и кондуктора-то измучились. Ни на одном номере столько народу не садится, сколько на этом. Каждый раз светопреставление, а не посадка.
— Усовершенствовать бы как-нибудь…
— Как же ты его усовершенствуешь?
— Вон, идет. Уродина проклятая!
— Эй, бабы, — крикнули парни, — работай сейчас лучше,
Все подобрались и смотрели на подходящий вагон, как смотрит охотник во время облавы на показавшегося зверя. Некоторые выскочили было вперед, чтобы перехватить его во время движения.
— Бабы, вали! — крикнули парни, — подпихивать будем.
Едва вагон остановился, как все бросились к нему и стали ломиться на площадку.
Несколько секунд были слышны лишь приглушенные звуки сосредоточенной борьбы.
Только изредка вырывалось:
— О господи, душа с телом расстается… Да что вы остановились-то?!
— Ногу не подниму никак, — говорила старушка в шляпке с платком.
— Васька, подними ей ногу! — крикнули сзади.
— Две версты крюку в другой раз дам, а на этот номер не сяду.
Наконец все втиснулись, и только парни висели на площадке. А один, расставив руки, держался ими за железные столбики и животом нажимал на старушку.
— Васька, просунь подальше эту старуху, а то ногу поставить некуда.
— Господи боже мой, ведь перед вами живой человек, а не бревно! — кричала старушка в шляпке. — Что вы меня давите!
— Потому и давлю, что живой, живой всегда подастся. Вот и прошла, — сказал парень, всунув в дверь старуху, которая, скрестив прижатые к груди руки, как перед причастием, даже повернулась лицом назад, и ее течением понесло внутрь вагона.
— Кондуктор, отчего такое безобразие тут всегда?
— Оттого, что номер плохой, — сказал тот недовольно, — все номера, как номера, а этот собака… сил никаких не хватает.
— А исправить никак нельзя?
— Кого исправить? — спросил недовольно, покосившись из-за голов, кондуктор.
— «Кого»!.. — вагон.
— Язык болтает, — голова не ведает, что… Вагон и так исправный. Дело не в вагоне, а в номере. На других номерах никогда столько народу не бывает, а тут постоянно, как сельди в бочке. И откуда вас черт только наносит сюда, все на один номер наваливаетесь! Прямо работать нету никакой возможности.
— Раз народу много, вот бы и надо… — сказал голос какого-то придушенного человека.
— Что «надо»? — переспросил иронически кондуктор.
— Как номер плохой, так тут ничего не выдумаешь, — прибавил минуту спустя кондуктор. — Да и народ тоже… на этот народ все горло обдерешь, кричамши.
— Русский человек без крику не может. Тут для этого особого кондуктора надо.
— Да ведь тоже и у кондуктора горло не железное. А вот бы радио установить, чтобы со станции на остановках всех матом крыть.
— Они останавливаются-то не в
— Можно предупредить, что это к следующей остановке относится.
— А почему вагонов не прибавляют?
— Потому что второстепенная линия — движение небольшое, — сказал недовольно кондуктор.
— Какое ж, к черту, небольшое, когда мы все ребра себе переломали.
— Мало что поломали — определяется по статистике, а не по ребрам.
— Батюшка, ослобони! — крикнула старушка из середины.
— То-то вот — «ослобони»!.. А зачем лезла на такой номер, спрашивается? По зубам бы выбирала. Села бы, вон, на четвертый.
— Куда ж я на четвертый сяду, когда он совсем не в ту сторону?
— Еще разбирет, в какую сторону, — проворчал недовольно кондуктор. — Ну, что же там, вы! Олухи царя небесного, ведь вам сказано наперед потесниться!
— Нельзя ли повежливее?
— Садись на другой номер, там повежливее будут.
— Вы, кажется, навеселе?..
— На этом номере только пьяному и ездить, никакой трезвый не выдержит, отозвался кондуктор и прибавил: — Ах, окаянные, ну и народ! Ежели на них не кричать без передышки, они на вершок не подвинутся.
— Голубчик, крикни на них посильнее! — послышался голос старушки, — совсем ведь смерть подходит.
— Криком тут много не сделаешь, — ответил недовольно кондуктор и мигнул вожатому: — Панкратов, стряхни-ка!
Вагон, летевший под уклон, вдруг неожиданно замедлил ход, и все пассажиры, стоявшие в проходе, посыпались друг на друга к передней площадке.
— Боже мой! Что же это?! Что случилось?!
— Да ничего не случилось, — сказал кондуктор, — вот стряхнул всех, — теперь свободнее стало.
— Слушайте, нельзя ли потише?! — крикнул какой-то гражданин, сидевший на скамейке, у которого шапка слетела через задинку назад.
— Потише ничего не выйдет, — отозвался кондуктор. — На другом номере, конечно, можно и потише, а тут народ так образовался, что его только вот когда под горку разгонишь да остановишь сразу, ну, тогда еще стряхнется. Они стоять на особый манер приспособились: на других номерах человек стоит себе как попало, а тут он норовит вдоль вагона раскорячиться. Поди-ка его сшиби, когда он одной ногой в пол упирается!
— Вот пять лет езжу на этом номере, — сказал толстый человек, — и каждый божий день такая мука.
— И десять лет проездишь, все та же мука будет, — сказал кондуктор. — На этом номере за три года пенсию выдавать надо.
— А ничего с ним сделать нельзя? — спросил опять кто-то.
— Это не с ним, а с народом делать надо. Да и с народом ничего не сделаешь; ежели только перебить вас половину, тех, что на этом номере ездят, ну, тогда, может быть, послободнеет.
Вагон остановился на остановке, и на задней площадке опять завязалось сражение.