Рассказы
Шрифт:
Андрей Андреич посмотрел на часы. Было шесть. Через два часа она придет. У него забилось сердце при мысли о том, что будет в сегодняшний вечер. Их близость, наверное, еще подвинется. И как это жутко и сладостно следить обостренным чувством за каждой новой переходимой гранью… Но вдруг ему пришла мысль, которую он совершенно упустил из вида: именно, что она уже не жена Василия Никифоровича и, значит, совершенно свободная женщина. И что всякая вновь перейденная черта близости для него, как для честного человека, должна означать принятие на себя ответственности за судьбу женщины.
А может ли он при своей необеспеченности принять на себя ответственность за другого человека? Тем более, что она сейчас без работы, без родных. Следовательно, она сама ничего не в состоянии заработать. Если, положим, она продаст его обстановку, то все равно этого ненадолго хватит.
А он с чем останется, если она продаст обстановку?
— Ни туда ни сюда! — сказал он в отчаянии, остановившись посредине комнаты. — И нужно же, чтобы к такому чудесному, светлому видению его жизни приметалась эта мерзость!
Но вдруг его точно ударила мысль: а почему она не отдала ему сама письма? Почему она прямо не сказала, что в нем? Неужели она не знала его содержания? Нет, знала, потому что, иначе, на что же она надеялась, когда ехала сюда без всяких средств? А эта обстановка и все имущество могут дать тысячи две. С такой суммой можно умеренно и аккуратно прожить два года. И может быть, она была так ласкова и проста с ним именно поэтому, и он, представитель кучки, сыграл роль святого чудака, попросту осла… Это неистребимое наследие прекраснодушного идеализма каждому слову заставляет верить так, как оно говорится, и забывать, что у людей могут быть и всегда есть свои расчеты…
Но эта мысль была так отвратительна и противна, что он, сморщившись, как от боли, крикнул:
— Глупо! Гадко! Это невозможно!..
Было уже около восьми часов, а он все еще не мог никак остановиться ни на одном решении относительно тона, каким с ней говорить по вопросу об обстановке, какое взять к ней отношение — продолжать относиться сердечно или быть более официальным и холодным? В голове спутался целый клубок противоречивых мыслей, позорных для него, оскорбительных для нее и невозможных с общечеловеческой точки зрения.
Он чувствовал себя, как ученик на экзамене за решением письменной задачи: сейчас войдет преподаватель и спросит работу, а она у него еще и не начата.
Когда раздался звонок, Андрей Андреич с забившимся сердцем вышел в переднюю, ничего не успев решить.
Он только знал одно, что он отдаст эти вещи тому, кому они принадлежат, а в данном случае тому, кому пожелал отдать их владелец, то есть ей.
Он как-то торопливо и суетливо помогал раздеться молодой женщине, точно он был в чем-то виноват перед ней. А виноват он был в тех скверных мыслях, которые против воли, помимо сознания, выскакивали у него в голове, вроде платы за хранение.
— Вот я и опять у вас… — сказала молодая женщина, входя в комнату и прикладывая к холодным щекам руки.
— Очень рад, очень рад… Ну, вот, все великолепно, — скачал Андрей
Вера Сергеевна подошла к зеркалу и, не оглядываясь на хозяина, стала поправлять прическу и в то же время говорила о своих планах поступления на службу.
На него почему-то неприятно подействовало, что она так просто и свободно при нем оправляет прическу, как будто благодаря ночевке здесь она уже имеет какое-то близкое отношение к нему и к его комнате.
Опять в голове промелькнула одна из отвратительных мыслей: «Кто она? Может быть, она очень бывалая особа?»
Если бы она была простая, искренняя женщина, без всяких задних мыслей, она бы хоть спросила про письмо, получил он его или нет. А у нее такой вид, что как будто она ничего не знает, или этот вопрос с возвращением обстановки такие пустяки, что все подразумевается само собой и говорить об этом нечего.
И значит, если бы он торжественно объявил ей, что он, как представитель кучки, держит свое знамя высоко и потому возвращает ей обстановку, она приняла бы это как что-то вполне естественное, и он попал бы в глупое положение со своим торжественным тоном.
Она вообще, очевидно, совсем не представляет себе общего положения и того, что слово «собственность» здесь никак не звучит. А тем более собственность эмигранта.
— Ну, вот, будем по-русски пить чай. Где же спиртовка? Я буду за хозяйку.
При слове хозяйка Андрей Андреич постарался улыбнуться ласково и гостеприимно. Но улыбка вышла натянутой и неестественной.
— Спиртовка в буфете, я сейчас подам.
— Сидите, сидите, с этим я справлюсь, — сказала она и, подойдя к буфету, открыла дверцы и достала спиртовку, прежде чем он успел встать.
Ему опять только осталось улыбаться и сказать что-го невнятное о ее способностях как хозяйки.
— Здесь мне, очевидно, придется к этому серьезно привыкать, — ответила она.
Андрей Андреич на это не нашел, что ответить, так как подумал о том, в каком смысле она говорит это?.. И что подразумевается под этим? Где именно здесь?
Вчерашние мечты о том, как они вдвоем будут сидеть уже вместе на диване, для него рассеялись как дым, потому что это могло самым отчетливым образом повести к тому, что между ними незаметно возникнет близость. А она незамужняя, сидит без места и без работы.
— А что у нас к чаю есть? — спросила Вера Сергеевна, улыбнувшись, как будто ей самой было странно, что она говорит: «у нас».
Андрей Андреич при этом даже не улыбнулся, а, как-то заторопившись и засуетившись, встал и неловко сказал, что сейчас принесет. Он вышел в коридор с тем, чтобы идти в лавочку, и почти столкнулся с соседкой, которая делала вид, что делает что-то у вешалок.
«Наверное, подслушивала», — подумал он с неприятным чувством. Оглянувшись в дверях, он увидел, что соседка, задержавшись на повороте коридора, смотрит ему вслед тем противным, двусмысленно-подозрительным взглядом, каким смотрят такого сорта женщины-хозяйки, любопытные до всяких историй, а потом разносящие о них грязные догадки и сообщения на всех перекрестках.