Рассказы
Шрифт:
— Сорвали собрание… — сказал чей-то голос с таким выражением, с каким на войне говорят, «отрезали».
Несколько пожилых тоже было подались к двери.
Вдруг Прохор Степаныч, сунув кисет в голенище, встал и с решительным видом проговорил:
— Предлагаю собранию исключить ушедших, как бы они были неправославные, потому что они забыли о душе.
Все с облегчением вздохнули. Собравшиеся было прошмыгнуть в дверь поспешно хлынули назад и окружили говорившего.
— Правильно.
— Продолжается.
— Значит, о попе?
— Слава
— С голосом — конечно… А вот щупленьким-то теперь всем беда, — сказал Федор, покачав головой.
— В Рожнове был такой, — сказал Прохор Степаныч, вынимая кисет из-за голенища и усаживаясь на окно, — человек смирный, тихий, душевный, а не дал бог голосу… и худ. Десять лет с ним бились. Наконец видят — мочи нет больше, говорят: уходи подобру. А на его место уж просился один. Человек, нужно сказать, непутевый, но голосище — труба архангельская. Как рявкнет, в ушах больно.
— Вот это здорово, — сказали голоса с разных концов.
— Аршин двух с половиной росту, — продолжал Прохор Степаныч, — пузо, и волос волнистый всю спину покрывает.
— Да… вот такого бы.
— Достойный священник, — станет служить на Пасху, скажем, так торжества этого одного не оберешься.
— Где ж там.
— Все-таки старый-то упросил было рожновских оставить его.
— Упросил? — сказали с сожалением голоса.
— Да. Но случись у тамошнего купца похороны, пригласил он двух попов для собора да этого борова горластого. Как вышел он…
Все затаили дыхание.
— Как вышел он, — повторил Прохор Степаныч, — с Евангелием — во всю дверь. Как заревет… Все ребятишки, что у амвона стояли, — так их и шибануло к стене.
— Ах, здорово…
— Ну, конечно, полонил. Да уж и старый батюшка увидел, что тягаться ему не под силу, натужается, натужается, а ничего у него не выходит, ну, и подал на перевод. Так когда он уходил, все плакали. Очень уж душа хороша была у него.
— Хороша?
— Страсть.
— Народ чувствует. Что другое, а уж душу он за семью печатями почувствует.
— Да уж народ насчет души…
— Почище архирея разнюхает, — сказал Сенька, подмигнув.
— А тебе бы только оскаляться, — сказал, недовольно посмотрев на Сеньку, Прохор Степаныч, — тут об серьезном, а он…
Все помолчали.
— Что-то нам завтра господь пошлет…
— Да, только надо смотреть, чтоб человек достойный был.
— А представительный из себя-то?
— Вон прасол видел его.
Все оглянулись на прасола.
— Ростом с Бориса будет, — сказал прасол.
— Хорош… А насчет волос как?
— Волос не видел, под шляпу были припрятаны.
— Служить будет — не подпрячет, — сказал огородник.
Три кита
Как только прошел слух, мужики сейчас же выбрали комитет. А в комитет избрали трех человек:
Николая выбрали за то, что он очень долго говорить мог и выдумывать то, чего до него никто не выдумывал.
Степана выбрали за то, что у него душа была уж очень хорошая, он всегда говорил о том, чтобы всем было хорошо и чтобы все было по справедливости, и все были бы равны.
И совесть у него была замечательная. Он скорее своему готов был отказать, но чужому никогда не отказывал.
Лавочника выбрали просто от хороших чувств. От этих же чувств выбрали бы и помещика, чтобы показать, что они зла не помнят, но не решились, побоявшись молодых, которые должны были скоро вернуться с фронта. И потому остановились на лавочнике.
— Он хоть жулик номерный, но деляга, — говорили мужики.
— Без жулика нешто можно, потому он тебе все знает, где, как и что. Может, он не для себя только будет стараться, а и для обчества.
— Довольны своими? — спрашивали соседние мужички из слободки.
— На что лучше. Одно слово — три кита. На подбор.
Деятельность избранных распределилась очень хорошо. Николай работал головой и языком. Он добивался главным образом того, чтобы устроить жизнь так, как еще нигде не было. И потому он взял на себя разработку планов, проектов.
— Главное дело — выдумать, — говорил он, — а сделать-то всякий дурак сделает.
Но у него был один серьезный недостаток: он свои планы никогда не согласовывал с жизнью. Чем меньше возможности было выполнить на деле то, что он придумал, тем для него было лучше: значит, так сразу далеко шагнул, что и рукой не достанешь. Значит, голова работает.
А голова, действительно, хорошо работала: не проходило дня, чтоб его не осеняла новая идея. Идей этих было столько, что он едва успевал их выкладывать, и даже часто сам забывал сегодня о том, о чем говорил вчера.
— Что ж ты, черт! Ведь вчера совсем другое говорил! — кричали ему мужики.
— Нешто все упомнишь, — отвечал Николай, — хорошо у вас одно дело, а я обо всем думаю.
Начал он с того, что деревню сразу превратил в столицу. По его плану, нужно было открыть школу для взрослых, столярную мастерскую, агрономические курсы, народный дом, пчеловодные курсы и театр. И все сразу и в разных помещениях, чтобы путаницы не было.
— А денег откуда возьмешь? — спрашивали мужики.
— Ерунда. По копейке со всех соберем, вот тебе и школа для взрослых.
— А насчет столярной мастерской?
— Ерунда. По две копейки со всех соберем, вот и все.
— А на агрономические курсы, значит, по три будет?..
На другой день школа и курсы отменялись, потому что у Николая мысль направилась куда-нибудь совсем в другую сторону. И мужики облегченно вздыхали при мысли, что одна копейка, две копейки и три копейки останутся в кармане. И чувствовали даже повышенное расположение к Николаю, что он так хорошо говорил, и в конце концов ничего не придется платить за это.