Рассказы
Шрифт:
– У тебя ведь тоже неплохая зарплата?
– спросила Анне-Мари.
– Да, ничего, только в городе деньги не то, что в деревне, особенно если еще семья.
– Ну, конечно, это понятно. Одеваться нужно лучше, харчи опять же дороже, - рассуждала молодая женщина.
– Налить еще?
Третья рюмка коньяка. Солнце уже совсем низко и отражается теперь в стекле эстампа, висящего над невысокой книжной полкой, между нейлоновыми гардинами.
В телевизоре показывали соревнование пионеров в
Пью кофе, надломил печенье "Фантазия".
В углу за моей спиной стали бить часы. Я невольно повернул голову и, наверно, вспыхнул от радости: это были старые ходики с розочками на циферблате и гирями в виде шишек, к одной из них в качестве дополнительного груза была привязана гайка. Единственная знакомая мне вещь в семье Каазиков, еще не замененная! Единственное, что - нет, правильнее будет сказать - кто был мне с детства знаком и мил! Здравствуй!
Анне-Мари, заметив, куда я посмотрел, стала, оправдываясь, объяснять:
– Да, верно, этот старый хлам совсем сюда не подходит. Повесили смеха ради, будто новые модные забыли купить.
Я ничего не ответил, потому что мне стало как-то холодно и уныло в этой излишне чистой комнате, несмотря на то, что я выпил горячего кофе и три рюмки "Будафока".
По телевизору начали передавать футбольный матч: московское "Динамо" ЦСКА.
Вечером я почему-то туда не пошел, хотя звали.
О ЛЮБВИ
– Нет, значит, уже Мари... Похоронили. Пусть земля ей будет пухом!
– Да, - говорит Каарел, - уже год и восемь месяцев. С Иванова дня все ей неможилось, а до мартова все ж таки дотянула. Так что теперь мой черед.
– Ну, чего это ты сразу так, - пытаюсь перевести разговор на другое. У тебя и лицо молодое, и на ногу ты, кажется, еще легок.
– Чего там легок - вокруг дома ковыляю. По осени лазил на крышу, конек стал подтекать. А сам думаю, какой толк чинить, скоро помру, черт с ей, с этой хижиной, навряд ли здесь кто другой жить станет.
– Дом своего требует. Может, еще много лет будет тебя укрывать.
– Нет, не думаю... Пусто стало. Спервоначала совсем было чудно: утром встаю, а плита не горит. Да откудова ж ей гореть, хозяйки-то ведь нету. Похожу по двору, опять иду в дом, и мерещится: Мари сидит на чурбаке перед очагом. Гляжу, нет ее, да ведь и быть не может. До того свыкся, столько лет кажный день видел, как она там сидит, в черепе и засело, что должна быть. Теперь будто попривык... Эх, да какое там попривык, а только...
– Долго вы вместе прожили?
– Сорок семь лет...
– Да-а... А дети ведь приезжают проведать?
– Юри часто бывает, у его как будто полегче работа, больше времени. Март приезжает, может, раз в три-четыре года, у девчонок - да какие уж они девчонки - свои семьи, дети на руках... У
– Пенсию из колхоза ты все-таки получаешь?
– Получаю кой-какую. Да мне с этими деньгами и делать-то особенно нечего. Сыт - молока чуток колхоз дает, у его можно и мясо купить, салаку да хлеб в сельпо беру, картофель опять же колхоз сажает. Нет, в этом смысле забот нету, да только...
Только... Да, это только: дом пустой. Мари уже нет с ним.
– Понимаю. Ну да, это ведь нам всем предстоит, - добавляю я в завершение этой мысли и в то же время - в утешение.
– Так-то оно так. Да ведь Мари-то меня моложе была. Думал: как помру, она меня в гроб положит, обрядит и в день поминовения цветов мне на могилу принесет. А видишь, вышло-то по-другому.
– А теперь ты носи Мари цветы. Выходит, будто она похитрее была...
– Женская хитрость, должно быть, - усмехнулся Каарел, - да я ношу. При жизни-то она сроду цветов не получала.
Разумеется. Кто же дарил деревенской женщине цветы. Это уже позже, когда дети жили в городе и приезжали на день рождения, тогда привозили. Прежде и обычая такого не было - справлять дни рождения. Правда, когда они еще молодые были, Каарел, бывало, приходил утром с сенокоса поесть, в руке пучок алой лесной земляники, и отдавал ее Мари. Ягодки еще красивей были, чем цветы. Они садились на пороге летней кухни и вместе ели; и не так, что одна ягода тебе, другая - мне, а каждую делили пополам. Мари откусывала, вторую половинку съедал Каарел... Потом пошли дети, ягодки доставались уже им...
– Эхма, - говорил Каарел.
– Эхма, - отвечаю я.
– Теперь пойду. Спасибо тебе за мед, за хлеб.
– Самми да птахи - только и есть живого в доме, кроме меня. Да с ими не так уж много возни.
– Спасибо тебе, спасибо и до свидания. Пойду, отыщу могилу Мари, поклонюсь ей и передам от тебя привет.
Каарел не отвечает, он стоит посреди двора, заросшего травой и ромашкой, и кивает мне вслед. Он долго провожает меня взглядом, пока я иду между можжевельниками по дорожке, которая ведет к погосту.
Мне так хотелось бы вернуться, посмотреть Каарелу в глаза и задать ему бестактный вопрос, как это умеют делать журналисты:
"Скажи, Каарел, вот ты прожил со своей женой сорок семь лет, вы вырастили четверых детей, видели хорошие и плохие времена, знали радости и печали, ссоры и взаимную ублаготворенность, а ты любил Мари?"
Могу побиться об заклад, что на этот вопрос Каарел не ответит. Не только потому, что это недопустимый, идиотский вопрос. Но и потому, что любовь может быть такой бесконечно естественной и безыскусной, что как-то неловко назвать ее этим громким словом.
1968
ДЕД И БЕЗНОСАЯ