Рассказы
Шрифт:
Учитель вошел в длинный ярко освещенный зал. На складных светлого дерева стульях, расставленных как попало по комнате, сидели человек десять читали молитвы по потрепанным молитвенникам. Раввин, тот самый А. Маркус, немолодой, с тонким голоском и рыжеватой бородкой, толокся у ковчега спиной к общине.
Альберт, преодолевая смущение, вошел, обвел взглядом присутствующих, все глаза обратились на него. Старого раввина среди них не было. Обманутый в своих ожиданиях учитель подался к выходу.
Человек, сидящий у двери,
– Не уходите, помолитесь с нами.
– Спасибо. Очень бы хотел остаться, но я ищу друга.
– Ищите, ищите, глядишь, и найдете.
Альберт укрылся под роняющим листья каштаном через улицу от синагоги и стал ждать. Он набрался терпения, решил - если надо, прождет хоть до утра.
В начале десятого в синагоге потух свет, вскоре последний молящийся ушел. С ключом в руке появился рыжебородый раввин - запереть дверь магазина.
– Извините за беспокойство, рабби, - подошел к нему Альберт, - но вы, наверно, знаете раввина Джонаса Лифшица - он живет наверху со своей дочерью Рифкеле, если, конечно, она ему дочь?
– Раньше он молился с нами, - сказал раввин с легкой усмешкой, - но с тех пор, как ушел на покой, предпочитает ходить в большую синагогу, не синагогу - дворец, на Мошулу-парквей.
– Вы не можете сказать, он скоро вернется?
– Наверно, через час, не раньше. Уже суббота, ему придется идти пешком.
– А вы... э... вы случайно ничего не знаете о серебряных венцах, которые он изготовляет?
– Что за серебряные венцы?
– Помогать больным, умирающим.
– Нет, - сказал раввин, запер синагогу, сунул ключ в карман и поспешил прочь.
Учитель - он ел себя поедом - проторчал под каштаном до начала первого, и, хотя ежеминутно давал себе слово все бросить, уйти домой, не мог побороть досаду и злость, такие прочные - не вырвешь - корни они пустили в его душе. Уже где-то около часа тени заметались, и учитель увидел, как к нему улицей, выложенной, точно мозаикой, тенями, идут двое. Первым в новом кафтане и щегольской шляпе шел усталой, тяжелой походкой старый раввин. За ним не шла - приплясывала Рифкеле в кокетливом желтом мини-платье, открывавшем ляжки-тумбы над мосластыми коленями; время от времени она останавливалась, хлопала себя по ушам. Длинная белая шаль упала с левого плеча и, чудом удержавшись на правом, косо повисла, только что не волочась по земле.
– Вырядились на мои денежки!
– У-у-у!
– протянула Рифкеле и, подняв ручищи, шлепнула себя по ушам: слушать себя она не хотела.
Они втащились по тесной лестнице, учитель плелся за ними по пятам.
– Я хочу посмотреть на мой венец, - уже в гостиной сказал он побледневшему, обомлевшему раввину.
– Венец, - заносчиво сказал раввин, - уже готов. Идите домой, ждите, вашему папе скоро будет лучше.
– Перед уходом я позвонил в больницу - никакого улучшения
– Улучшения? Он хочет улучшение так скоро, когда даже доктора не понимают, какая болезнь у вашего папы? Не спешите, венцу нужно давать еще время. Даже Богу нелегко понимать наших болезней.
– Я хочу посмотреть на вещь, за которую заплатил деньги.
– Я вам ее уже показывал, вы сначала посмотрели, потом заказывали.
– Вы же мне показали отражение, факсимильное воспроизведение, словом, что-то в этом роде. Я требую, чтобы мне продемонстрировали в подлиннике вещь, за которую я как-никак выложил без малого тысячу монет.
– Послушайте, мистер Ганс, - невозмутимо продолжал раввин, - одни вещи нас допускают видеть, их Он позволяет нам видеть. Иногда я думаю: зря Он это позволяет. Другие вещи нас не допускают видеть - еще Моисей это знал, и первая - это лик Божий, а вторая - это подлинный венец, который Он сам сделал и благословил. Чудо - это чудо и никому до него касаться нельзя.
– Но вы же видите венец?
– Не глазами.
– Ни одному вашему слову не верю, вы просто надувала, жалкий фокусник.
– Венец - это подлинный венец. Если вы держите его за фокус, так кто в этом виноват - только люди, которые нож к горлу приставляют, чтоб им показывали венец, вот мы и стараемся, показываем им, что это такое приблизительно будет. Ну а тем, кто верит, им фокусов не нужно. Рифкеле, спохватился раввин, - принеси папе его книжку с письмами.
Рифкеле не сразу вышла из комнаты - она явно побаивалась, прятала глаза; минут через десять она возвратилась, спустив предварительно воду в уборной, в немыслимой, до полу, фланелевой рубашке и принесла большую тетрадь, между ее рассыпавшихся от ветхости пожелтевших страниц лежали старые письма.
– Отзывы, - сказал раввин.
Перелистав одну за другой несколько рассыпавшихся страниц, он дрожащей рукой вынул письмо и прочел его вслух осипшим от волнения голосом:
– "Дорогой рабби Лифшиц, после чудодейственного исцеления моей мамы, миссис Макс Коэн, последовавшего недавно, я имею лишь одно желание - покрыть поцелуями ваши босые ноги. Ваш венец делает чудеса, я буду рекомендовать его всем моим друзьям. Навеки ваша (миссис) Эстер Полатник".
– Учительница, преподает в колледже.
"Дорогой рабби Лифшиц, ваш венец (ценой в девятьсот восемьдесят шесть долларов) полностью и всецело излечил моего отца от рака поджелудочной железы с метастазами в легких, когда ему уже ничего не помогало. Я никогда не верил в чудеса, но теперь я буду меньше поддаваться сомнениям. Не знаю, как благодарить вас и Бога. С самыми искренними пожеланиями Даниэль Шварц".
– Юрист, - сказал раввин.
Он протянул Альберту тетрадь:
– Глядите своими глазами, мистер Ганс, сколько тут писем - сотни и сотни.