Рассказы
Шрифт:
Раввинистический иудаизм исповедание Талмуда считает обязательным условием принадлежности к еврейству. Караимы или эфиопские евреи евреями не признаются. Они исповедуют Танах (Библию), но не Талмуд. Таким образом утверждается, что комментарий важнее первоисточника.
Литературоведческий текст жаждет состояться, преодолев зависимость от оригинала. Как и Талмуд, он стремится сам стать каноническим и обрести/обрасти комментариями, чтобы те, в свою очередь… и так до бесконечности.
Эстетика концлагеря
Нас обвиняют в том, что мы забыли о Катастрофе европейского еврейства. Зря: мы храним в действии память об этом. Вся страна опутана колючей проволокой. Военные объекты — это понятно, но кибуцы! Кто же заключенные,
— Чего тебе сдалась эта несчастная проволока? Мирный процесс под угрозой, страна на грани войны. Уже воюет, можно сказать. Где ты видела войну без колючей проволоки?
— Где воюет, между Рамат-Ганом и Бней-Браком?..
Любительской колючей проволоки наверчено где попало и как попало: рулонами, полотнами, сетками, узлами. Профессиональные же проволочные заграждения, — там проволока крепится на стояках в форме перевернутой хоккейной клюшки, — точная копия нацистского дизайна. Зачем изобретать новую форму — и эта вполне подходит, а главное, дорога еврейскому сердцу. В Европе этой колючей гадости не найти — это потому, что они забыли, а мы — нет. Так что упреки в наш адрес несправедливы.
Говоря об эстетике, уместно поговорить и об этике. А вот этика концлагеря налицо: чтобы выжить, нужно пройти селекцию. Чтобы пройти селекцию, ты должен быть «своим», так сказать, чьим-то родственником или знакомым, в крайнем случае. С протекцией не борются — это было бы грубым нарушением лагерных норм.
А вы говорите, забыли…
У российского консульства
Наконец-то я первая! Одной рукой опираюсь о стенку перед собой, силясь выдержать давление сзади, другой — вцепилась в телефонную трубку. Глухо застекленное окошко расположено, согласно замыслу садиста-проектировщика, слишком низко, и, чтобы увидеть чиновника, я нагибаюсь и ору в трубку. На мне лежит молодой хищный красавец-палестинец. Он одет в черную с широкими желтыми полосами рубашку, это подчеркивает его тигровую красоту. Скалится, обнажая клыки. Ягодицами и спиной я чувствую жар его тела, плотно прижатого к моему, и на своем затылке — его дыхание. При других обстоятельствах я не преминула бы выразить свое недовольство или же, наоборот, одобрение, но не сейчас, не после двухдневного изматывающего ожидания и когда я наконец первая в очереди. На палестинце лежит его жена — простенькая хорошенькая русская девочка. На ней — студент в очках, в разношенных библейских сандалиях, на вид левый интеллектуал и путешественник. На студенте — милая пожилая петербургская супружеская пара. На супружеской паре… дедка на репке, жучка на внучке.
— Заполните анкеточку, молодой человек, — работница консульства подбегает к палестинцу с бумагами, — вот здесь, здесь подпишитесь. Значит, так, вы хотите взять гражданство вашей жены?
— Да, хочу, — отвечает саблезубый араб по-русски.
— Вам необходимо указать причину. Почему вы решили стать российским гражданином?
— Она не нрависа.
— Вам не нравится Россия?
— Нет, что вы, — русская девочка вступается за мужа, — что вы, Ахмеду очень нравится Россия и все русское. Это я не хочу оставаться
— А чем вы собираетесь заниматься в России, у вас есть специальность?
— Бомбы он там будет делать — это его работа по специальности! — громко шепчет кто-то.
— А жена ваша кем работает?
— Детский садик.
— Вот и применение его бомбам найдется, — реплика из очереди.
— Поглядите, у него оранжевый паспорт, не такой, как у нас, израильтян, — студент обращается на иврите к впереди и сзади стоящим (лежащим) гражданам, — паспорт другого цвета! У нас голубой, а у него — оранжевый! Не удивительно, что они взрывают наши автобусы. Когда палестинское государство будет создано — а оно будет создано! — они сами, вы понимаете, сами решат, какого цвета будут их паспорта. А пока палестинцы страдают от дискриминации, унижений, безработицы. Вы, конечно, очень страдаете от дискриминации?
— Я, — недоумевает Ахмед, — почему страдаю? Я не страдаю. Я — русский!
Шепот крепнет, и иронизируют уже над студентом:
— …и от медицинского обслуживания на высоком уровне, которое им предоставляет Израиль, и от оружия страдают, которым их снабдил Израиль, и от международного мнения, которое всегда на их стороне, какую бы каннибальскую акцию эти страдальцы ни предприняли…
— Тр-р-р-ры! — Ребенок, скажем, Хасан-Алеша таранит очередь, словно израильского врага, врезаясь без разбору в ноги стоящих под умильные родительские взгляды.
— Помогайте бабе, помогайте! — Бабуля рязанского вида в платочке потеряла свое место в очереди, и ее не пускают обратно.
— Где вы стояли?
— За мужчиной.
— А куда делся этот мужчина?
— Ушел…
— Вот и вы уходите.
— Так я же стояла, вот беда какая!
— Что-то вас не видели, за кем же это вы стояли?
— За мужчиной.
— А куда делся мужчина?
— Ушел…
— Вот и вы уходите.
На бабкино горе отзывается долговязый религиозный старик-еврей. На фоне цветной толпы он — как черно-белая с желтизной, недопроявленная фотография в стиле ретро. Серо-желтая борода, такого же цвета пейсы, совершенно идентичные по цвету лицо и рубашка. Его можно было бы назвать «благообразным», если бы не не в меру оттопыренные уши. Они будто поставлены задом наперед, так, как если бы лицо находилось на затылке. Старик пытается раздвинуть очередь и вклинить бабусю в строй. Неудача. Вторая попытка — никакого эффекта. Тогда религиозный человек устанавливает пожилую женщину перед собой и ритмичными ударами своего таза умело вколачивает ее в строй.
— И-и, взяли!
— Спасибо, добрый человек!
— И-и, взяли!
— Спасибо, соколик!
Рязанская бабушка втиснута на вожделенное ею место и застывает — вся благодарность.
Посетителей в помещение российского консульства впускает порциями по несколько человек охранник — вертлявая кукла на разболтанных шарнирах: крутится вокруг своей оси, припадает то на одну, то на другую ногу, хватается то за гениталии, то за кобуру с пистолетом, проверяет, наверное, все ли на месте, орет:
— Тафсику балаган о ло этен ле аф эхад лехиканес! Ани кан махлит! [20]
Очередь понимает только «балаган», строится, замирает на несколько мгновений. Но тут уже какие-то энергичные тетушки пробиваются вперед, тычут ему в лицо свои документы и, захлебываясь, пытаются посвятить его в свои проблемы.
— Иврит, — кричит, — иврит, ло мевин русит! [21]
К охраннику время от времени подбегает нетерпеливая тощенькая девица, показывает на часы, мол, скорей бы! Она обнимает парня за шею и виснет на нем, вытягивает губы хоботком-присоской и обозначает на лице счастливчика мелкие поцелуи. Потом они долго смотрят друг другу в глаза, забыв обо всем на свете, кроме своей любви.
20
Прекратите балаган, а то никого не впущу! Я здесь решаю! (иврит)
21
Не понимаю по-русски! (иврит)