Рассказы
Шрифт:
Исполненный гордости, я посмел перебить его:
— Порой ученик знает творчество учителя лучше самого учителя. Вы несколько переврали название. С годами память явно изнашивается. Закройте глаза и вспомните. Ваша книга, ваша собственная книга называется «Иудеев извечная тоска».
— Так значится на обложке. Но истина, истина, которую я до сего дня хранил в тайниках моей совести, гласит, что название переврали в типографии. Вместо «И у дев извечная тоска», как я написал на карточке, в заглавии и на обложке напечатали «Иудеев извечная тоска», а я в спешке этой ошибки не заметил. И в итоге критика провозгласила меня певцом еврейских поселений под знаменем барона Гирша. А я на дух не переношу этих местечковых выходцев из России!
Я жалобно простонал:
— Как?! Разве вы не еврейский гаучо?
— Говорить вам — как об стену горох! Или я неясно выразился? Скажу больше: я задумал книгу как беспощадный удар по всем этим фермерам
— Хорошо помню лекцию доктора Пантохи, где он решительно хвалил вашу работу об Иордане и без колебаний поставил ее в один ряд с «Автобиографией Нила» не менее еврейского автора Эмиля Людвига.
— Заладила сорока Якова! По-видимому, этот доктор Пантоха нацепил на вас шоры и вы ни за что их не сорвете. Моя брошюра касалась злодеяния во дворце Сан-Хосе, а вы поете о ваших чуждых реках. Но недаром сказал поэт: «Коль судьба так повернулась, сделать ничего нельзя». Порой, увлекаемые водоворотом, мы сами подыгрываем нашей злосчастной звезде. И я безотчетно приложил к этому руку. Мечтая о славе солидного критика, я выпустил очерк, основанный на личном и углубленном подходе к «Бамбине» и «Муле» Луиса Марии Иордана. Эта книга была истолкована как неуклонное продолжение все той же темы известной реки.
— Понимаю, сеньор, — воскликнул я, бия себя в грудь. — Можете на меня положиться. Я готов целиком посвятить себя нелегкому труду гнома для восстановления истины. Мы все вернем на свои места!
Он выглядел явно утомленным. Я чуть не остолбенел, услышав:
— Тише, тише! Без самодеятельности! Не то я оштрафую вас за превышение скорости. Я открылся вам в надежде, что, когда пробьет час, вы расставите точки над «i», но ни минутой раньше. Вы поторопитесь, раструбите, что я не тот, за кого меня принимают, и я зависну в стратосфере. Дело весьма деликатное. Наш лозунг — ступать на цыпочках! Образ, превозносимый критикой, к примеру, вашим доктором Пантохой, всегда значимее самого автора, который едва годится для роли primum mobile [2] . Развенчаете образ — развенчаете и меня. Я человек пропащий. Во мне уже видят барда колонистов; меня либо видят таковым, либо не видят вовсе. Отнимите у современного человека миф — и вы лишите его хлеба, который он жует, воздуха, которым он дышит, и чая «Наполеон», который я вам рекомендую! Таким образом, на сегодняшний день я для профессоров — певец еврейских эмигрантов из России, так сказать русофил. Давайте ваше слово и убирайтесь. Меньше народу — больше кислороду.
2
Перводвигатель, первооснова (лат.).
Я вылетел вон, словно от мощного пинка. Подобно потерявшим веру, я пошел искать прибежища в науке. Предъявил университетское удостоверение и проник в музей. Есть мгновенья, о которых трудно говорить. Стоя перед глиптодонтом Амегино, я пытался оценить происшедшее, и не напрасно. Я понял, что Руис и Пантоха, пожалуй, никогда не сольются в братских объятиях, но, по сути, их уста возглашают одну и ту же истину. Пресловутая цепь недоразумений на деле подтверждала великую мысль. Образ, проекция писателя дороже его творчества, которое есть лишь жалкий мусор, как и все человеческое. Кого будет волновать завтра, что «конек» — это излюбленная тема автора, а новый иорданизм берет свое начало в «Бамбине» Лопеса Иордана?
Горячий привет нашей братии. А тебе я вновь рекомендую Каэтано как хорошего друга. Нижайший поклон Пантохе, которому напишу обо всем обстоятельно, как только приду в себя.
Прощаюсь до возвращения.
Тулио Савастано (сын) [3] .
Враг цензуры № I
(Портрет Эрнесто Гоменсоро — вместо предисловия к его «Антологии»)
Превозмогая чувство, диктуемое сердцем, пишу я на «Ремингтоне» этот
3
В апреле 1971 года под грифом «nihil obstat» — «допущено к печати» (лат.) — в издательстве Гарвардского университета вышла солидная докторская диссертация Тулио Савастано (сына) «Руис — певец поселений» (Прим. издателя).
4
Я отвез ему текст под названием «Сын его друга». Исследователь найдет его в этом томе, который имеется в продаже в лучших книжных магазинах. (Прим. автора.).
Гладкий череп, взгляд, блуждающий в сельских далях, широкие скулы с сероватой щетиной, губы, привычно потягивающие через трубочку горький мате, безукоризненно чистый носовой платок у подбородка, бычья грудь и чуть мятый, легкий полотняный костюм — таким было мое первое впечатление. В дополнение к обаятельному образу нашего радушного хозяина из плетеного кресла немедля раздался компанейский голос, приглашавший меня устроиться на кухонной скамейке. Для пущей уверенности я настойчиво и горделиво помахал перед ним открыткой-приглашением.
— Да, — произнес он безучастно. — Я всем разослал циркулярное письмо.
От подобного откровения меня бросило в жар.
В таких случаях лучший способ — снискать расположение человека, от которого зависит наша судьба. Со всей прямотой я заявил, что работаю в отделе искусства и литературы газеты «Ультима ора» и на самом деле собираюсь посвятить ему репортаж. Он не заставил себя уговаривать. Сплюнув зеленую слюну, чтобы прочистить горло, он произнес с непосредственностью, которая служит украшением выдающихся личностей:
— От души поддерживаю ваше намерение. Предупреждаю, что не буду говорить о цензуре, поскольку многие считают, что я зациклился на этой теме и борьба с цензурой стала моей навязчивой идеей. В ответ вы возразите, что на сегодняшний день мало какая тема волнует умы так, как эта. И будете правы.
— Мне ли не знать этого, — вздохнул я. — Самый бесстыдный делец от порнографии каждый день встречает на пути все новые препоны.
Его ответ я выслушал, разинув рот от удивления.
— Подозревал, что вы зайдете с этого боку. Спешу признать, что чинить препятствия порнографу — вещь не особо симпатичная. Но эти громкие случаи лишь цветочки, лишь одна сторона дела. Мы брызжем слюной, обрушиваясь на нравственную и политическую цензуру, и забываем о других ее разновидностях, гораздо более опасных. Моя жизнь — если позволите ее так назвать — являет собой поучительный пример. Сын и внук предков, неизменно проваливавшихся за экзаменационным столом, я с детства был обречен на выполнение самых разных дел. Именно так меня увлек водоворот, в котором чередовались начальная школа, приработок подносчиком кожаных чемоданов и сочинение урывками кое-каких стихов. Последний факт, сам по себе малоинтересный, возбудил любопытство беспокойных голов Машвица и тотчас стал передаваться из уст в уста. Я ощутил, как среди жителей городка, подобно мощному приливу, без различия пола и возраста, растет единодушная готовность встретить мои первые публикации в газетах. Такая поддержка побудила меня отправить почтой в специализированные журналы оду «В путь!». Ответом был заговор молчания, а одно литературное приложение мне ее просто вернуло, за что я ему премного благодарен.
Там вы можете увидеть конверт, в рамке.
Я не пал духом. Мой второй штурм приобрел массированный характер. Одновременно я разослал, как минимум, в сорок органов сонет «В Вифлееме» и затем, не прекращая бомбардировки, децимы «Я поучаю». Поэму «Изумрудный ковер», сочетающую несколько размеров, и клубок-овильехо «Ржаной хлеб», постигла, вы не поверите, та же участь. За сим странным приключением благожелательно и напряженно следили руководство и персонал нашей почты, не замедлившие предать его огласке. Предугадать результат было несложно: доктор Палау, наша главная гордость и оплот, назначил меня заведующим литературным приложением газеты «Ла Опиньон», выходящим по четвергам.