Рассказы
Шрифт:
— Уверена? — спросил он строго.
— Нет? Неправильно? Ну я точно знаю, что до войны. Может, позже?.. Году в сороковом?
— Может, — сказал он, — может, — и представил себе Ленина в сороковом году. Тот был уже совсем плох, сильно сдал, но держался молодцом.
— А что было в эти двадцать лет: с Революции до Войны?
— Я не помню сейчас, знаешь, основные даты запоминала… Колхозы… Нет, я не вспомню.
— Примерно хотя бы. Как люди жили?
— Ну, был социализм… И перегибы.
— А это
— Это когда арестовали… Я не помню кого, но там было несправедливо, а потом это отменили.
— Кто отменил?
— Сталин отменил, когда про все узнал.
— И что потом?
— А потом, — слезинки показались у нее на глазах, — а потом была война.
УАЗ ускорился, и последние лучи солнца вновь забрезжили в образовавшемся просвете.
— Немцы на нас напали… Ночью… А потом несколько лет шла война, и Сталин победил Гитлера. Много людей погибло… Очень много тысяч.
— Что? — он убрал ее руку. — Много чего?
— Тысяч… Знаешь, я считаю, нельзя говорить приблизительно, когда речь идет о жизни людей… Много, очень много… Сто тысяч… Может быть, даже двести или триста. Это была страшная война.
— Потом, потом, — шептала она и срывала с него одежду, — история подождет, там уже все давно случилось. Я хочу тебя сейчас.
Он, как мог, сдерживал ее.
— А во время Гражданской? Ответь! Сколько?
— Это важно? Тебя так заводит история? — опрокинула его на живот и покрыла спину горячими поцелуями. — Меньше, наверное, чем в Великую Отечественную. Может, сто тысяч.
Она кусалась, ему не хватало дыхания.
— А… во время репрессий?
— Может быть, пятьдесят тысяч… Нет, как-то много, это же не война… Скажем, двадцать пять.
«Скажем»… «Скажем»…
— Итого? — простонал он и, зажмурив глаза, уткнулся в подушку.
— Триста, — она опускалась все ниже, легко складывая цифры в уме, так как с математикой в школе у нее было все в порядке, — плюс сто, — и перевернула его на спину, — плюс двадцать пять, — едва коснулась губами, — четыреста двадцать пять. Будем считать, что пятьсот!
Круче «скажем» могло быть только «будем считать». «Скажем» ушло на почетное второе место.
Иногда она вскидывала волосы, и он видел шею, изгибающуюся, как побег молодого дерева. Ее тело укрывало его, горячие поцелуи не отпускали ни на секунду. То, о чем он мечтал долгие годы, свершилось. Но стена встала между ними, и он ничего не мог поделать.
Она подняла голову, поджала губу.
— Я что-то не так делаю? Ты меня не хочешь?
— Я, — прохрипел он, — я…
— Ты устал?
— Ты…
— Я все понимаю, забудь, это вообще не проблема.
— Пятьсот тысяч, — наконец членораздельно произнес он, — пятьсот?
— Ты опять об этом?!!
— Значит, все, о чем мы говорили, все, кто погиб, для тебя — предмет? Такой же, как математика и физика?
— Ну да, а что тут такого? Я же не виновата, что у меня была больше склонность к точным наукам, чем к истории.
— Ты понимаешь, где ты живешь?! — закричал он. — Понимаешь, что это за страна, где ты родилась?!
— Россия? — испуганно предположила она и тут же исправилась: — Российская Федерация?
— И что?! Что ты о ней знаешь?
— Что… У нас сейчас демократия, что… рыночная экономика… что все нормально, — она почти плакала.
— То есть ты живешь в такой распрекрасной стране, где можно взять кредит на машину и выпить кофе на открытой веранде?! Тебе хватает? Это — твоя Россия? Говори! — он схватил ее за плечи. — И акулы у тебя легкими дышат, и в гандбол овальным мячиком играют, и в Губчека чиксы работают?
— Отпусти, пожалуйста, мне больно, — попросила она.
— И Дзержинский у тебя — писатель, и народу в стране погибло четыреста двадцать пять тысяч человек! В Гражданскую с Отечественной и от Сталина! Спасибо — округлила до пятисот!
— Прости! Я просто не учила эту тему!
— Мы с тобой родились на этих костях, ходим, ездим, трахаемся на костях. Кофе твое из костей, а ты… ты… ты хочешь, чтобы у меня стояло после этого?
— Прости, — рыдала она, — я не знала, что это так важно!
— Ничего не важно! И то, что для тебя Волоколамское направление не связано ни с чем, кроме пробок, — тоже.
— Я знаю про войну! — закричала она. — Знаю, что немецкие танки почти дошли до «ИКЕИ»!
— И урок не было! Орки были, а урок — нет.
— Не бросай меня! — она уже не кричала, а пищала. — Я молодая, я смогу много тебе дать. Много секса. Я же понимаю… что тебе не о чем со мной разговаривать, но… — и снова приникла к его телу губами. — Не бросай меня! Ты же можешь со мной просто тр…ться!
— О чем с тобой тр…ться? — прохрипел он.
Он спал в офисном туалете, и снилось, как гандболистки бегут к чужим воротам, отдают друг другу мяч, забивают голы в полете.
А потом — как она уходила вчера, вся в слезах, и забрала уже поставленную в стаканчик зубную щетку.
Она бежала по июньскому лугу, по высокой траве, акула неслась за нею, и мокрый черный плавник стремительно приближался.
— Не бросай меня, — слышалось ему. Но голос был все тише, а акулий хрип — громче. Вдруг все пропало, и он увидел товарища Сталина в окружении малознакомых гэпэушников. Сталин повертел в руках фотографию Троцкого и спросил: