Рассеченная плоть
Шрифт:
"Уже пять дней, как умерла кора мозга, - подумал Панков.
– Это уже труп и нет преступления, если она умрет от моей руки окончательной и бесповоротной смертью. И никто не обвинит нас, но это так мерзко, своей собственной рукой, сознательно и трусливо, остановить чье-то сердце. Пусть полутрупа,
– Думай сам, - сказал он.
– Чему-то ведь тебя научили.
И, поднявшись, стараясь не показать, как кружится голова, направился к выходу.
– Я вас очень прошу, Сергей Александрович. Вы не подумайте, что я трус, но посидите пока здесь. Я сам все сделаю, вы только будьте рядом.
"Мерзавец, - подумал Панков, - хочет взять в соучастники. Но, впрочем, он прав. Мы оба виноваты. А если я уйду, то сам буду трусом. Уж до конца, так до конца."
Не говоря ни слова, вернулся в палату.
– Выйдите, - сказал он медсестрам и, подождав, когда они молча выйдут из палаты, обратился к Ганину: - Давай.
Побледневший Ганин засуетился, принес необходимое, молча подал.
"Трус, - подумал Панков, - он сам сейчас бежал бы со всех ног от этого кошмара. Ничего, пусть видит. Проклятая медицина, в ней тоже учишься на ошибках, только эти ошибки приводят к чужим болезням и смертям. Чертово ремесло. Вылечу язву и уйду из хирургии. Еще не слишком поздно".
Левой рукой он нащупал пятое межреберье, помедлил немного и воткнул длинную стальную иглу в тело. Потянул поршень на себя. В шприц тонкой, яркой и удивительно красивой струйкой влилась кровь.
– Руку на пульс!
Ганин торопливо приложил пальцы к сонной артерии.
"Ну, вот и все, - подумал
– Сейчас сердце остановится. Я буду убийцей в своих глазах и в глазах этого молокососа. Я ни от кого не скрою это и никто не осудит меня. Быть может, это удар милосердия, но все равно я убийца."
Не отводя глаз, он смотрел, как кровь окрасила раствор в шприце в алый, карминный цвет, и этот цвет, самый любимый, стал ненавистен ему.
"Кровь, - подумал он.
– Какая мерзость."
Уверенным движением он быстро нажал на поршень и красное, алое, карминное, влилось в сердце.
Выдернул иглу, не глядя на больную, отбросил пустой шприц.
Идя по коридору, Панков услышал, как замолчал респиратор, перестал вбивать свои невидимые гвозди в несуществующие доски.
Его покачнуло. Он прислонился к стене. Неудержимо подступала тошнота.
– Нина, - тихо позвал он.
– Нина, где ты?
– Я здесь, - услышал он голос.
Саму ее он уже не видел. Перед глазами плыло красное, горячее облако.
Он ощутил прикосновение к локтю, мягкое и сильное. Она поддержала его.
– Облокотись на меня, Сережа, - услышал он.
– Ничего, сейчас я доведу тебя до постели, ты полежишь и будет легче. Хочешь, я тебе еще укол поставлю?
Из глубины живота поднималась мутная волна, что-то содрогалось внутри, сокращалось, жгло неимоверно.
"Язвенное кровотечение... Дождался..."
В рот хлынула горячая влага. Панков не удержался и красная, темная, почти черная кровь вырвалась на свободу.
Он открыл глаза и впервые испугался, увидев сок своего тела, преображенный и освобожденный.
1977 г