Распутин (др.издание)
Шрифт:
Пуришкевич с неудовольствием обнаружил в автомобиле шубу Григория и его боты.
— Да почему же вы не сожгли все это? — спросил он доктора Лазаверта.
— Шуба целиком в печь не влезала, — ответил тот, — а жена не сочла возможным распарывать ее и жечь частями. У нее вышло даже по этому поводу столкновение с великим князем… Так нам и пришлось привезти все это обратно… Но кое-что сожгли: перчатки, верхнюю поддевку и еще что-то там такое… А это все утопим вместе с телом.
Автомобиль небыстро катился спящими улицами. Вот уже и окраина города: низенькие дома, длинные заборы, унылые пустыри. Освещения тут почти не было, и дорога была страшно ухабиста, так что тело Григория то и дело подпрыгивало и билось о пол автомобиля. Наконец вот и мост и чернеющая внизу прорубь. Великий князь потушил огни. Остальные четверо быстро вынули завернутое солдатами в синюю
Холодная вода, от которой шел парок, тяжело всхлипнула, и Григорий ушел под лед. В этот момент он был еще жив, но ледяная вода разом потушила последнюю искорку жизни в нем, и тело его поднялось сразу кверху и становилось подо льдом. Заговорщики — они были растеряны и торопились — вдруг заметили, что забыли привязать, как хотели, цепями гири к телу и, еще более растерявшись, стали бросать и гири, и цепи, и уцелевшие вещи Григория в черную прорубь…
Они бросились в автомобиль, и машина, далеко светя вновь загоревшимися фарами, снова полетела через мост дальше. Все было кончено. И в душах заговорщиков, темными молчаливыми тенями жавшихся в автомобиле, вдруг тихо, но властно всплыло сознание, что они сделали только еще одну лишнюю кровавую и бесплодную глупость, что они не сделали, в сущности, ничего. Сознание это было ужасно, и всем напряжением воли они тушили его в себе и молча неслись по спящему городу все вперед и вперед…
На забелевшийся в предрассветном сумраке широкий двор при дворце князей Юсуповых забежала рыжая, взъерошенная, голодная бродячая собака в поисках за какой-нибудь коркой или костью. Около массивных каменных столбов въезда она понюхала, подняла по обычаю заднюю лапу и, сделав все, что по-собачьи полагалось, осторожно, воровато побежала по затоптанному снегу двора и наткнулась на какое-то темное пятно. Она долго и подозрительно обнюхивала его, а потом, поджав хвост, потрусила со двора вон, и в диких глазах ее стоял холодный ужас перед чем-то огромным, непонятным, темным…
XLII
ВЗРЫВ
Весь Петроград, а за ним и вся Россия облегченно и радостно вздохнули: все зло из жизни вырвано с корнем — теперь так или иначе, но спасемся! И все ликовало без конца. Этого ликования и радостных надежд не разделял, кажется, только царскосельский дворец: сперва на этом мрачном острове все точно громом были поражены, а затем начались истерики, безумная суета погибающих, срочные телеграммы, крики, слезы, и голубоглазый царь, бросив свои армии, торопливо возвратился домой. Все три убийцы — о Лазаверте и Львове никто не знал — были приказом царя сосланы на далекие фронты, а министр внутренних дел Протопопов — человек явно ненормальный и еще более явно глупый, что ничуть, однако, не помешало ему стать в свое время народным избранником, то есть одним из лучших русских людей, — бросил все свои дела и усиленно занялся спиритическими сеансами, вызывая дух убитого Григория, чтобы побеседовать с ним о текущих делах. Протопопов чувствовал вокруг себя стену густой ненависти — теперь в фокусе общественной ненависти оказался вместо Григория он, — но он был спокоен: он знал, что он родился под знаком Юпитера, который подчиняется Сатурну и потому непобедим. Аня истерически суетилась. Вечно пьяный маленький адмиралНилов, один из самых близких к царю людей, старался острить.
— Ну что же, — говорил он, — придет революция, и развешают нас по фонарным столбам. Это ясно. А на каком именно фонаре висеть, мне безразлично…
Старый Фредерикс, министр двора, только хлопал своими выцветшими мутными глазками и ничего решительно не понимал…
Царю и царице усиленно писали о близкой уже гибели со всех сторон, писали даже самые близкие родственники, но все так же безмятежно спокоен был голубоглазый царь, в то время как совсем обезумевшая царица истерически металась по жизни, ища сил, которые побороли бы наступавшую со всех сторон стихию. Это сознавали уже все. Страшная бесполезность убийства Григория резала глаза: исчезновение его не изменило ничего и ни в чем. О неизбежности переворота говорили решительно все и говорили совершенно открыто.
В начале января — наступил уже роковой 1917 год — у богатого петроградского фабриканта Богданова был большой званый обед, на котором присутствовали великий князь Гавриил Константинович, много гвардейских офицеров, в числе которых граф Капнист, адъютант военного министра, член Государственного Совета профессор Озеров и несколько крупных представителей промышленного
Но об этом открыто говорили уже и в царской фамилии — в особенности трое сыновей великой княгини Марьи Павловны, женщины чрезвычайно честолюбивой и давно думавшей на эту тему, великие князья Кирилл, Борис и Андрей. Они хотели идти на Царское Село с четырьмя гвардейскими полками, верность которых умелой пропагандой была уже значительно поколеблена, — эти полки были: Преображенский {170}, Павловский {171}, Измайловский {172}и гвардейский казачий, а кроме того, еще и эскадрон лейб-гусар {173}, который стоял в Царском Селе, — овладеть царем и царицей и убедить царя отречься, царицу заточить в монастырь, а затем провозгласить императором маленького Алексея, а регентом великого князя Николая Николаевича. Инициаторы этого дела считали, что во главе всего должен стать великий князь Дмитрий Павлович, уже выступивший в деле устранения Распутина. Великие князья Кирилл и Андрей Владимировичи долго убеждали его в его дворце на Невском довести дело национального спасения до конца,но после долгой борьбы Дмитрий решительно отказался поднять руку на государя.
— Нет, я не нарушу моей присяги! — решительно заключил он.
Верхи тем временем продолжают уговаривать голубоглазого царя, подсылая к нему то одного, то другого видного представителя правительственных сфер, чтобы раскрыть царю глаза на близкую гибель его. Между прочим, когда такая миссия могущественного — его немцы звали некоронованным царем России— английского посла сэра Джорджа Бькженена, принимавшего очень деятельное, хотя и тайное, участие в подготовке переворота, не удалась, направлен был с этой целью в царский дворец и французский посол Палеолог, тот самый французский посол Палеолог, который, исполняя волю своего правительства, упорно настаивал на непосильных для России мобилизациях.
И пышно прибыл он в Царское…
При входе в кабинет царя посол был поражен утомленным и осунувшимся видом до того безмятежного царя.
— Я просил ваше величество принять меня, — сказал он, — так как я всегда находил у вас поддержку и утешение, в которых я так нуждаюсь теперь…
— Я по-прежнему хочу вести войну до конца, до полной, решительной победы… — беззвучным голосом ответил царь. — Читали вы мой последний приказ по армии?
— О, конечно! И я восхищался духом веры, несокрушимой энергии, которым дышит этот замечательный документ!.. — ответил посол. — Но какая пропасть между этим блистательным утверждением вашей державной воли и действительностью! В приказе вашем вы говорите о вашем непоколебимом намерении овладеть Константинополем. Но как достигнет этого ваша армия? Неужели вас не пугает то, что делается в Румынии? Если отступление русских армий не будет остановлено, они должны будут очистить всю Молдавию и отступить за Прут и даже за Днестр. А вы не боитесь, что в таком случае Германия организует в Бухаресте временное правительство, посадит на престол какого-нибудь из своих принцев и заключит мир с этой Румынией…
— Действительно, это тревожно… — согласился царь, во взгляде которого посол заметил недоверчивость. — Но я делаю все, чтобы усилить армию генерала Сахарова. Только трудности с транспортом и снабжением чрезвычайно велики. Но я надеюсь, что чрез десять дней мы будем в состоянии перейти в Молдавии в наступление…
— Как — в десять дней?! — воскликнул француз. — Разве тридцать одна пехотная и двенадцать кавалерийских дивизий, которых требует генерал Сахаров, уже находятся на фронте?
— Не могу вам сказать определенно, не помню… — неопределенно отвечает царь. — Но там сосредоточено уже очень много войск, очень много, и я пошлю еще и еще…