Распутье
Шрифт:
— Ничего. Просто меня едва не убили, чуть не изнасиловали три мужика, а после рухнула личная жизнь, — апатично прохрипела я: осипла от рыданий.
И плевать, что Свен ничего не поймёт.
Но понял.
— Малайонец — труп, — и тон такой, что не обсуждается. — Не знаю, как до слёз довёл, но за всё ответит. Второй раз не воскреснет. Насильничал кто? Ребёнок?..
Задрал подол — будто там видно, беременна или нет.
А, нет, проверяет на выкидыш. Пускай, мне всё равно.
Рассказала о подосланном убийце, визите к виконту Андреаса и пережитом
После же меня начали гладить, настойчиво так. И целовать. Отчего-то в основном в живот.
— Свен, я не хочу, — сообразив, чем всё закончится, заёрзала на простыне. — Понимаю, ты хочешь, но давай не сейчас?
Муж сгрёб в охапку, прижал к груди и шепнул:
— На подарок-то хоть взгляни. Твоя мать сказала, понравится.
Он с мамой обсуждал, что мне купить?! Даже не так: Свен обо мне там думал?
Обернулась, глянула на подушку. Духи! Диоровские! Я… я давно на них облизывалась, хотела на Новый год купить.
— Нравится? — Свен пристально, настороженно наблюдал за мной.
Кивнула и, помедлив, обняла мужа. Тот сразу засопел, полез с поцелуями. И не только.
Женщину не завёл. Скучал. Торопится, но пытается чуть приятнее сделать. Учить и учить. А я? Я лежу и смотрю в потолок, потому как антиромантическое настроение.
С победным рыком — это что-то новенькое — удовлетворив желание, Свен сполз с меня, позволив лечь на бок. И тут же начал требовать подробностей пережитых гадостей. Потом пошёл-таки мыться, хотя, по-моему, уже поздно, дело сделал. Плескался долго. Кажется, не столько мылся, сколько ругался и придумывал план мести. Потом вернулся, бережно укрыл меня одеялом и задул свечу.
Неприятный холодок воздуха по коже, и ещё влажное мужское тело прижимается к моему. К счастью, не ради супружеского долга.
— Завтра обговорим, — шепнул в ухо Свен. — Они ещё пожалеют!
После обнял и засопел в ухо, спокойно так, будто до этого не бушевал. Ох, надеюсь, гостинице нанесён поправимый ущерб, не хотелось бы отдать все сбережения хозяину.
Свен спал, а я мучилась от бессонницы. Лежала и думала, как жить дальше.
Хорошо Свену, для него всё просто: учился, женился, ребёнка сделал. Вот она, я, отчего-то нужная и любимая, хотя, честно, не понимаю, зачем ему такая девица. Хозяйка из меня по галанийским меркам никудышная, капризная, своевольная, безбожная, распутная. Только за деньги и можно взять. Лицом тоже не Катрин Денёв, чтобы влюбиться без памяти. А он влюбился, не ударил даже сегодня, сам поранился. Ой, а ведь заражение может случиться, надо бы глянуть.
Кое-как выбралась из объятий мужа — тяжёлый, зараза! — и затеплила свечу.
Свен заворочался, забурчал что-то недовольно.
Пол холодный, и в душ хочется. А душа нет. Хожу тут теперь, мужем пахну, всем и сразу.
— Ты куда?
Проснулся-таки, подслеповато смотрит.
— Тебя лечить. Руку покажи. Вот зачем мебель крушил? — укоризненно покосилась на разбитый табурет и осколки глиняной
Свен замотал головой, силясь понять, о чём я вообще. Потом сообразил и велел не заниматься глупостями.
— Надо и в столице угол завести, — зевнул муж и призывно распахнул простыню: иди, мол, под бок. — Хотя бы над лавкой. Ты как, смотрела её?
— Угу, всё хорошо.
Говорить о делах совсем не хотелось. Спать тоже.
Игнорируя недовольное сопение мужа, сотворила из подручных материалов бинт и потребовала выдать заживляющую мазь.
— Я тебе баба, что ли? — обиделся Свен, даже весь сон слетел. Сел и буравил взглядом. — Ложись, говорю.
— Свен, — назидательно начала я, — многие болезни передаются…
— Трахну, — пригрозил супруг и мстительно добавил. — И с утра тоже.
Смекнул, что я это дело не очень люблю, теперь пугает. Да пусть его, не так уж плохо. Словом, угрозу проигнорировала. Тогда Свен выполз из кровати, сграбастал и насильно водрузил на супружеское ложе. Только к долгу приступать не спешил. Не выдержав, даже спросила, в чём дело.
— Что толку-то, если ты в потолок смотришь. Вот одного не понимаю, — Свен потушил свечу и привалился плечом, — чем малайонец лучше?
— Ничем, Свен, — вздохнула я и закрыла глаза. — Ничем он не лучше, — повторила, прислушиваясь к ночным шорохам, — порой даже хуже.
Муж напрягся, весь обратился в слух. Ну да, всегда ведь был Андреас, а теперь свергли кумира с пьедестала.
— Ты лучше, успокойся, — чуть улыбнулась, хотя настроение для улыбок неподходящее. — Любящий, верный, хозяйственный. И честный. А это самое главное, без честности всё — карточный домик.
Именно так. Как только перестала верить Андреасу, перестала любить. Остались только угли.
Теперь точно знала, замуж за малайонца не выйду. И видеть его не желаю. Не нужны оправдания, красивые слова.
А ведь всё начиналось, как в романе. И Андреас был такой хороший, благородный. Бескорыстно спасал, защищал, боролся. Ради меня, не ради денег, как Свен. А в итоге Свен чужие юбки не задирает, а Андреас за выплату долга баронессе продался. И ведь погасил бы он его, за пару лет бы честно заработал, опять-таки я идею подарила. Но нет, альфонс проклятый! Ещё я виновата: не сплю с ним, значит, можно других баб водить. И плевать он хотел на мою честь, только о себе и думает.
Тихонечко разрыдалась, оплакивая разбитые мечты.
Говорят, первая любовь несчастная, а я умудрилась потом проштрафиться.
— Свен, — приподнявшись, повернулась к мужу. Знала, он не спит. — Ты не убивай его, пусть просто уедет. Видеть не могу.
— Убить надёжнее, — возразил Свен и неуклюже погладил по голове. — Тут уж я разберусь, одно скажу, плакать мою женщину всякая тварь не заставит. А ты успокойся, а то больное дитя родишь.
Ну да, есть такая примета: мать ревёт, ребёнок с проблемами. Только вот мне всё равно.
— Я его не люблю, — продолжим вечер откровений, раз уж начали.