Расплата
Шрифт:
Он отошел от карты и с печальным вздохом положил на место указку. Внезапно резко и отрывисто зазвонил телефон. Флеминг снял трубку лишь после пятого или шестого звонка, недовольно поморщившись при этом. Его лицо неожиданно помрачнело, лоб набух складками, линия рта стала косой, и Александр Сергеевич подумал, что, видимо, таким бывает обладатель этого большого кабинета в ярости. Вероятно, он разговаривал с кем-то из служителей русской полиции, потому что обрушился на него на русском языке:
— Сколько лет этому вашему задержанному? Ну, а кроме того, что он наклеил на афишную тумбу листовку, что он сделал еще? Ну так что же городской голова? Неужели по
«Боже мой, — вздрогнул Александр Сергеевич, — ведь это же он о Мише Зубкове говорит».
Флеминг положил трубку и, беря себя в руки, тихо сказал:
— Извините, многоуважаемый Александр Сергеевич, за то, что я тут на ваших глазах утратил самообладание. Благодарю вас за эту великолепную беседу и буду рад, если наша встреча повторится. Мы беседовали с вами, как говорят пилоты наших люфтваффе и, вероятно, ваших ВВС, на полных оборотах откровенности. А теперь давайте я отмечу ваш пропуск, который, пока мы были заняты, адъютант услужливо положил на стол, и мы простимся. — Флеминг взял со стола розовый листок и приблизил к своим глазам: — О! Бумажка, — произнес он с расстановкой. — Всего-навсего презренная бумажка. Однако какую она имеет силу. Я ведь могу ее подписать или не подписать, и от этого зависит, покинете вы этот дом или останетесь его пленником.
«Нечего сказать, шуточка», — подумал Якушев, ощущая, что на большом его лбу появляются капли неприятного липкого пота. Но вдруг упрямая ярость пронизала все его старческое тело, и, с трудом ее сдерживая, он выговорил:
— Да. Это вы можете, герр генерал, потому что владеете моей судьбой. Однако вы не можете другого.
— Чего же? — прищуриваясь, спросил Флеминг.
— Заставить меня думать не так, как я думаю.
Как показалось Якушеву, голубые глаза немца потускнели, когда он неуверенно произнес:
— Ду-ма-ть? Да, да, вы правы, Александр Сергеевич, извините меня за бестактность. Гестапо имеет власть только над телом человека, но отнюдь не над его душой. Человека можно посадить в одиночную камеру, отправить в вечную ссылку на необитаемый остров, отрезать ему язык, но думать по-иному, нежели он хочет, заставить его невозможно.
Александр Сергеевич неожиданно усмехнулся:
— У нашего великого писателя Салтыкова-Щедрина один ретивый чиновник хотел было росчерком пера закрыть Америку, но потом одумался и промолвил: «Сие от меня не зависит».
Флеминг оглушительно захохотал:
— Так ведь это же великолепно сказано. Вот ваш пропуск, любезный господин Якушев. Извините за грубую солдатскую шутку с моей стороны. Попытаюсь оправдаться лишь тем, что наш общий любимец Гете в свое время изрек: «Ошибки молодости не страшны, если не таскать их до старости». А раз я еще не старик, то у меня осталось немного времени, чтобы исправиться. Постараюсь им не пренебречь.
Уже на пороге, прежде чем окончательно распрощаться со своим посетителем, немец задержал его за локоть:
— Господин Якушев, я совершенно упустил из виду. Там, в авто, положен небольшой сувенир от меня. Не обессудьте, примите.
Надежда Яковлевна с погасшими от горя глазами встретила мужа:
— Боже мой, как долго тебя не было дома. Я все уже передумала. Как хорошо, что ты живой и невредимый. А это что у тебя за сверток?
— Не знаю, — развел
Она принесла кривой нож и одним взмахом перерезала шпагат. Александр Сергеевич смотрел на ее натруженные, обветренные руки, обтянутые желтой кожей с взбугрившимися синими венами и горестно вспоминал о том дне, когда он впервые их расцеловал и какими они тогда белыми были у пятнадцатилетней гимназистки. И он с тоской вздохнул, подумав о том, какими безотрадными стариками они теперь стали. Будто из тумана надвинулось прошлое, канун его отъезда из Новочеркасска в Москву, их прогулка по аксайскому займищу, первый поцелуй. А теперь вместо гимназисточки с косичками и бантиками в них перед ним суетилась увядшая старушка с горькими прорезями морщин на лице.
Тем временем Надежда Яковлевна развернула оберточную бумагу и всплеснула руками от изумления:
— Саша, посмотри, да ведь это же целый продмаг. Четыре банки мясных консервов, круг копченой колбасы, сливочное масло, кофе, целлофановый кулечек с конфетами. Откуда все это? Полагаю, что не из гестапо?
— Именно оттуда, — подтвердил Якушев, нахмурив лохматые брови. — От самого генерала СС некоего Флеминга.
— Но ведь ты же… Ты, я надеюсь, никого не предавал?
— А ты и об этом уже подумала, — сердито проворчал старик. — Нечего сказать, высокого же ты мнения о своем муже после почти сорокалетнего замужества. Откуда я знаю — за что. Видно, душу хотел излить в нашем затяжном разговоре этот немец. Странный какой-то генерал, будто не от мира сего.
— Погоди, Саша, — прервала его Надежда Яковлевна. — После подробнее обо всем поведаешь. Тут без тебя Миша Зубков приходил и оставил записку. Прочти ее.
Якушев развернул листок, вырванный из ученической тетради в клеточку, и увидел всего несколько слов: «Дорогой Александр Сергеевич! Ухожу на север. Так надо. До скорой встречи. Несмотря на объявленную ценность, голова моя на моих плечах и немецкий комендант сэкономил десять тысяч рейхсмарок, столь щедро обещанных за нее. Ваш Михаил. Коллекционировать записку не рекомендую. Опасно».
На посеревшем лице Александра Сергеевича появилась бледная улыбка:
— Узнаю своего любимого ученика, он и тут шутит.
— Саша, а Миша тоже принес продовольственный сувенир, — улыбнулась старая женщина. — Банку пчелиного меда.
— Вот это да! — вдруг расхохотался старик. — Какое поразительное совпадение, Наденька. Ведь я же в один и тот же день получил подарок от генерала СС и от руководителя Новочеркасского подполья. Да пусть освятит господь лихую голову Миши Зубкова!
Дронова неумолимо тянула к себе окраина. Всякий раз, когда его К-13, выбрасывая в низкое осеннее небо столбы перемешанного с искрами дыма, бесконечно валившего из ее трубы, проносилась мимо крутого Барочного спуска, он видел из окошка знакомые строения, бугор, где раньше всегда собиралась ребятня с Аксайской улицы, даже крышу дома, под которой жила семья Александра Сергеевича. В особенности щемило сердце при взгляде на пустой, голый бугор. В мирное время там почти всегда торчали вихрастые и стриженные под «ноль» головенки окрестных мальчишек. Вырастало одно поколение, но его место на бугре немедленно занимало другое, и так же торчали другие мальчишечьи головы. Сейчас бугор был голым, как выбритая голова запорожца. В эту минуту вне зависимости от того, все ли было чисто на обозреваемом пути, Дронов салютовал родной Аксайской улице. Длинной фистулой захлебывался его маневровый паровоз.