Расплата
Шрифт:
— Сумасбродка! — радостно воскликнул Дронов. — На нас же изо всех окон смотрят.
— Вот и пускай. Пускай смотрят и завидуют, — возразила Липа. — Тебе куда-нибудь сегодня идти?
— Да вроде нет.
— Вот и хорошо. Будем любить друг друга от вечерней зари до утренней, — игриво рассмеялась она. Липа часто так говорила, по-бабьему откровенно, не стыдясь и не опуская глаза под его встречным, довольно смущенным взглядом.
— А ты чем накормишь, чтобы любиться от зари до зари? — засмеялся Иван Мартынович. — Супом из трех
Поправляя растрепанную прическу, она игриво промолвила:
— Остальные за Гитлером останутся. С него должок и получай.
— Получим сполна, — пробасил Иван Мартынович, и они спустились в свой подвал, а следом с криком «Папка приехал!» уже бежал за ними маленький Жорка со сбитыми во время футбольной сечи коленками и во все горло кричал на всю окраину:
— Ребята, я больше не играю, папка приехал!
В комнатах с предельно низкими потолками Дронов всегда чувствовал себя неуютно: голова едва-едва не касалась потолочных деревянных балок, всего вершка четыре, не больше, оставалось над ней, и если бы он делал здесь зарядку по утрам, то навряд ли бы ему удавалось поднимать руки вверх.
Дроновы наскоро пообедали, потому что при всем желании не было смысла задерживаться за столом, миски стремительно были опустошены. А сын после ужина снова убежал на улицу. И тогда взрослые остались в радостном одиночестве. Молча и исступленно они ласкали друг друга, словно прощались надолго, надолго. Никогда за все время супружества они не были так близки, как теперь. Жестокое бремя оккупации лишь сильнее их сблизило, словно слило два дыхания в одно.
Липа затаенно радовалась, что уже почти целый месяц никто не стучался в их низкие окна от Зубкова, не нарушал их такого светлого семейного счастья. И обоим начинало казаться, что тревоги и беды военного времени начинали обходить их порог, но это было обманчивым.
Однажды под утро, когда особенно крепким бывает сон, чуткая Липа очнулась от вкрадчивого стука. Был тот предутренний час, когда сумрак уже начинал рассеиваться над железнодорожной окраиной, но даже самый первый гудок Васильевской мельницы еще не прозвучал и тишина была светлой, еще не разорванной им.
— Иван, проснись, это к тебе, — встревоженно прошептала жена.
— Что? Кто там? — проговорил Дронов зевая, тотчас соскочил с кровати и стал нашаривать летние парусиновые ботинки.
Сложное непередаваемое чувство овладело им. Он был и рад пришедшему, и тревожился, потому что его появление несло с собой новые перемены, которые вторгнутся в его, Дронова, до этого относительно устойчивую и во многом спокойную жизнь.
— Подожди, Липа, я сейчас, — сказал он, делая шаг к дверям.
— Маскировку на окно опустить, свет зажечь? — грустно спросила Олимпиада, тягостно вздохнув при этом.
— Не надо, — откликнулся Дронов. — Я знаю, кто пришел, — и с этими словами мягкими неслышными шагами покинул комнату.
Когда дверь за ним захлопнулась, Липа всхлипнула
— Какая же я неудачливая, видимо, коротким будет мое бабье счастье.
Еще не видя человека, с которым должен был сейчас возвратиться Дронов, она уже глухо ненавидела его, чутьем угадывала, что несет он в их дом тревогу и ожидание опасности.
— Входите сюда, Сергей Тимофеевич, — шепотом пригласил Дронов, и в редеющем предрассветном мраке женщина напряженно всмотрелась в неожиданного гостя.
— Здравствуйте, Олимпиада Дионисиевна, — вежливо сказал вошедший. — С божьим праздником вас.
— А какой еще божий праздник? — вяло спросила Липа.
— Как какой? После двенадцати ночи ведь началось воскресенье.
— Разве? — подавленно вымолвила Липа. — Мы в этом подвале уже путать начали и числа и дни. Живешь в каком-то оцепенении и не знаешь, когда оно кончится, да и чем тоже.
— Зачем же так мрачно, хозяюшка, — усмехнулся пришелец. — Я, например, могу точно вам сказать чем.
— Попробуйте, если вы такой провидец, — пожав плечами, грустно откликнулась женщина.
Гость, не видевший ее лица, улыбнулся этой иронии, спокойно ответил:
— Нашей победой, бегством фашистов и освобождением Новочеркасска. Это я вам с точностью звездочета говорю, так же как и то, что Гитлера будут судить и вешать.
— Кушать хотите? — суховато спросила Липа, никак не комментируя его слова.
— Еще бы. Маковой росинки после вчерашнего обеда во рту не было.
— Я сейчас, как говорится, по сусечкам поскребу.
— А вот этого делать не надо, — весело остановил ее ночной гость. — На этот раз угощаю я, и угощаю щедро. — Сбросив с себя легкий шуршащий плащ, он извлек из карманов две банки свиной тушенки, пачку печенья и несколько плиток шоколада.
— Боже мой! — смягчившись, проговорила Липа. — Уж не волшебник ли вы.
— Как видите, есть немного и от волшебника, — самодовольно подтвердил незнакомец.
— Вот хлеба у нас только почти не осталось, — вздохнула женщина, но гость и тут не опечалился.
— Можно и этому горю помочь, — негромко проговорил он, доставая из карманов плаща свертки с заранее почему-то нарезанным хлебом.
Рассвет ужо лез в комнату, окаемок раскаленного красного солнца поднимался над займищем, высвечивая нехитрое убранство дроновской квартиры.
— Я пойду на кухню, — проговорила Липа, понимая, что здесь она сейчас лишняя. — Открою баночку и тушенку разогрею.
Проводив ее глазами, гость ласково коснулся холодными тонкими пальцами огромной руки Дронова.
— Не вешайте голову, красный богатырь. За последний взрыв партизанский штаб фронта к ордену вас представил. Можете дырочку сверлить на лучшей вашей рубашке.
— Да ну? — обрадованно заулыбался Дронов и тут же смущенно попросил: — Только вы ей не говорите, пожалуйста, Сергей Тимофеевич. Тревожить Липу не хочется.