Расплата
Шрифт:
«Бог ты мой, — зябко подумал Веня. — До чего же кучно бьют фашистские зенитки! Не хватает прямого попадания, после которого ни Тоси, ни родного Новочеркасска, ни Аксайской улицы, ни стариков своих не увидишь». И странное дело, эта насмешка над самим собой как-то даже согрела. Вдруг он увидел на скрещении двух бетонированных полос чужого аэродрома два руливших папиросного цвета немецких истребителя.
— Командир! — закричал он истошно. — Внизу цель. Два реактивных ползут на полосу. Доворот влево — и атакуй, пока они не поднялись!
Пилотская кабина молчала.
— Командир,
Гудел мотор, небо плыло над верхом его не полностью закрытой кабины, снизу к их самолету протянулась трасса и разрезала воздух близко от хвоста.
— Командир, чего медлишь, — снова окликнул Якушев летчика.
И опять промолчала передняя кабина. Веня не знал, что, весь обессиленный, поникший и вялый, Бакрадзе с ужасом глядел на то, как внизу по боковым дорожкам тянутся к широкой взлетной полосе два чужих истребителя, о скорости и силе огня которых по всему фронту ходили устрашающие легенды. Кто-то другой, расслабленный и опустошенный, подменивший в эту минуту Героя Советского Союза Вано Бакрадзе, невиданным страхом наполнял его сознание. «Ты погибнешь, — говорил он, — ты никогда больше не увидишь ни своей Сванетии, ни облаков над горами, ни родных. Как не хочется погибать, — обожгла его острая мысль. — Решайся, Вано, иначе будет поздно».
И он решился. Сильным движением рулей, почти с девяностоградусным углом, он заставил «шестерку» снизиться с правым креном и лечь на обратный курс. Бешено задрожали стрелки на приборах. Он сделал это вовремя, потому что совсем близко за хвостом разорвался новый снаряд, так что машину даже подбросило, и, если бы они не изменили курс, она была бы неминуемо поражена. Наушники наполнил истошный голос Вениамина:
— Командир, почему уходишь от цели?.. Почему ты не сбросил бомбы?
Бакрадзе долго молчал. Обливаясь потом, он уже положил штурмовик на обратный курс и, снижаясь над лесом, чтобы перейти на бреющий полет, думал о том, как ответить воздушному стрелку. И наконец решился.
— Идем домой, — усталым нетвердым голосом пробормотал он, — мотор обрезал.
Вениамин прислушался. Голос у Вано был какой-то предельно глуховатый, а может, только искаженный помехами, которыми часто сопровождается пребывание самолета над целью.
— Командир, почему ты не спикировал? — опустошенно переспросил Якушев, вслушиваясь в гудение мотора и не находя в нем никаких перемен.
И вдруг наушники заполнил отчаянный голос Бакрадзе:
— Веня, они взлетают, сейчас они будут атаковать.
— Ну и что же, — возразил по СПУ стрелок. — За нами идет четверка «яков», она отсечет. Надо штурмовать опушку, «яки» прикроют нашу атаку.
— Я знаю, что делать, — рявкнул из первой кабины Вано. — Я знаю… мотор…
И действительно, ровный бесперебойный гул на мгновение оборвался и в самолете возникла томительная тишина, только слышался свист рассекаемого ребрами плоскостей воздуха за фюзеляжем. Веня зябко повел плечами, подумав, что самолет подбит, по рев мотора возобновился, и штурмовик их продолжал полет.
— Командир, почему не атаковал? —
— Я тэбэ сказал, — уныло ответил Бакрадзе, — мотор обрезал.
«Мотор работает отлично, отлично, как и всегда, — подумал Веня. — Значит, он… он струсил?»
Раздался щелчок. Выпущенные шасси стали на замки. Вскоре плиты бетонированной полосы застучали под колесами «ила», начавшего по ней пробег.
О, как любил Веня этот звук! Любил, как любой летчик и любой воздушный стрелок приземляющегося штурмовика. Любил, потому что этот звук, как напев жизни, победившей все смертельные опасности полета, врывался в наушники каждого члена экипажа, словно говорил ему восторженно: ты живой, ты вернулся, здравствуй!
Но теперь этот звук не приносил облегчения. Равнодушно внимал Якушев тому, как все тише и тише гудели плиты взлетно-посадочной полосы под тугими покрышками «ила», теперь уже на немецкой земле, с которой климовский полк летал с насиженных фашистских аэродромов. Скорость пробега быстро уменьшалась и почти совсем уже иссякла в те секунды, когда Ил-2, срулив с бетонки, торопливо спешил на место стоянки.
Но сейчас на все это Якушев не обратил никакого внимания. Переполненный яростью, он выскочил из задней кабины, но его опередил Максимович. Тот очутился на крыле как раз в ту секунду, когда летчик, обеспокоенно озираясь, открыл фонарь.
— Командир, что такое, братка ты мой, вы не ранены?
Побледневший Бакрадзе продолжал сидеть на своем пилотском месте, сжав сцепленными ладонями ручку управления и положив на них плохо выбритый подбородок.
— Нет, Янка, ранен не надо, — утомленным голосом пробормотал Вано. — Я не ранен… Кажется, я убит.
И в это мгновение с другой стороны крыла подскочил Якушев, всей своей выражающей гнев и решительность фигурой навис над ним. Тяжело дыша, с решимостью человека, которого оставили последние сомнения, выпалил:
— Ты… ты… ты трус!
Ничего не ответив, Бакрадзе продолжал сидеть с низко опущенными плечами. Сухие бескровные его губы дрогнули в какой-то страдальческой гримасе. Неизвестно, что сказал бы дальше распалившийся воздушный стрелок, если бы у него за спиной не раздался повелительный голос подходившего к их самолету полковника Климова.
— А ну-ка в сторону, старший сержант! Я сейчас говорить с ним буду. Майор Бакрадзе, ко мне!
Будто ослепленный, медленно поднялся, отстегнув привязной ремень, на пилотском сиденье летчик, выбрался из кабины, вяло соскочил на сыроватую весеннюю землю, с трудом поднял неимоверно отяжелевшую голову.
— Докладывайте о выполнении боевого задания, — резко произнес в наступившей тишине Климов. По тому, как раздувались крылья его тонкого носа, нетрудно было понять, с каким усилием командир полка сдерживает себя. Почти минуту молчал Бакрадзе и наконец с трудом выдавил короткую тяжелую фразу:
— Товарищ командир, боевое задание осталось невыполненным.
— Так, — холодно откликнулся Климов. — Причина?
Бакрадзе безвольно опустил вдоль туловища руки, и горькие слова сорвались с его сухих губ.