Расплата

Гегешидзе Гурам Шалвович

Матери привели в сквер своих малышей и ищут, где посолнечнее. Тебе приятно видеть этих малюток и их молодых мам, что-то значительное, нежное и чистое пробуждается в твоей душе, словно юные стебельки трав в недрах промерзшей почвы. Проходящие парни с нескрываемой страстью пялятся на прелестных матерей или отпускают шуточки. Ты отводишь от них глаза, и тебя еще сильнее тянет вернуться назад, но ты никогда не сможешь осуществить свое желание, тебе нет спасения, город не отпустит тебя… И осень ощущается здесь загодя. Ты глядишь с аллеи Нарикалы на ботанический сад и замечаешь пестрые деревья. Водопад с грохотом разбивается о скалу, и осколками хрусталя разлетаются водяные брызги. Чуть пожухли покатые холмы, протянувшиеся

до Коджори, серым налетом покрылась Шавнабада. На татарском кладбище — тишина. А под тобой, внизу, ласковое солнце глядит на островерхие церкви и дома, ласточкиными гнездами прилепившиеся к скалам. Город распахнут перед тобой, как на ладони. Орнаментом лежат на земле прижавшиеся друг к другу дома, крыши, улицы и дворы, отороченные зеленью деревьев. Далеко, на краю безбрежного пространства девственно приоткрылись белоснежные плечи Казбека. Там берет свои истоки, мчится Арагва, рассекая пылающие, багряные рощи, и ты разглядываешь далекие горы, на которые не раз поднимался…

Стоишь в одиночестве, смотришь на городской пейзаж и кажется, будто пред тобой не создание человека из камня и металла, но живой уголок самой природы, точно такой же, как жмущиеся за пазухой гор леса, как необозримая низина, пестреющая синими, алыми, желтыми или серыми пятнами… В городе полно скверов и парков. В Пушкинском сквере, к примеру, вряд ли отыщешь свободное местечко. Здесь ежеминутно останавливаются троллейбусы. Люди выходят, устремляются к подземному переходу, к широкой площади и к узкой, всегда переполненной и шумной Пушкинской улице, на которой бойкие продавцы с лотков торгуют мануфактурой. Троллейбусы пустеют, вновь наполняются и уезжают, на остановке толпится народ, одни бегут, спешат, другие идут медленно, неторопливо, громко беседуют, ждут троллейбуса, такси, а в сквере на длинных скамейках все так же сидят люди.

В Верийском саду, разбитом на месте бывшего кладбища, собираются на солнышке старики и ведут нескончаемые беседы. Здесь все знакомы, все знают всё друг о друге, и их беседы, их западногрузинский говор напоминают тебе о западной Грузии, об Имеретии, Гурии, Мегрелии, о местных жителях, о тамошних горах и равнинах, а возможно, и о том времени, когда эти старики, тогда совсем молодые люди, покинув родные места, маленькие нарядные села, устремились в этот огромный город и осели здесь на вечные времена, где теперь уже ждала их могила… Вот в садик входит старик с палкой, в старомодном летнем габардиновом пальто, в коричневой потертой шляпе и нерешительно приближается к группе беседующих пенсионеров:

— Люди, вы слышали, что с Никифорэ случилось?

— Что? — оборачиваются все к новоприбывшему.

— В больницу уложили.

Тут все начинают галдеть, перебивая друг друга:

— То-то его не видно…

— Неделю не появлялся…

— Что, говорите, случилось?

— Рак подозревают…

— Эх, бедняга…

— Заметно было, пожелтел весь…

Некоторое время все заняты Никифорэ, семьей Никифорэ, судьбой Никифорэ. Потом в связи с Никифорэ кто-то вспоминает другой случай. И все внимают ему. Затем второй вспоминает что-то похожее, и беседа постепенно переходит на другие темы.

Полны народом тбилисские сады, когда наступают теплые осенние дни!

Есть ли на земле что-нибудь прекраснее, чем сероватый Харпухи и Ортачала, когда смотришь на них с Метехи! Ортачальские сады уже не те, что прежде, но у местных духанчиков и чайных все сохранился своеобразный аромат старины. Зыбкие тени бродят по мощеным улицам в предрассветных сумерках. В

теплых чайных шумят самовары, и капли стекают по запотелым, стеклянным стенам. Клубы пара и табачного дыма поднимаются к потолку, слышен гул голосов, чуть свет явившихся сюда на чаек перед началом работы банщиков, гардеробщиков, сменившихся ночных сторожей, старых тбилисцев, охочих до чаепития. Ты заходишь в чайную и садишься за стол. Против тебя сидит небритый, шамкающий старик в теплом пальто, и ты удивляешься, что заставило старца покинуть постель в такую рань? Видимо, большой охотник до чая, заключаешь ты и смотришь, с каким наслаждением прихлебывает тот желтоватую жидкость, грызя, словно мышь, кусочек сахару, прикрыв от удовольствия слезящиеся глазки; на запотевшие окна снова налегает непроглядная ночь, темень, в этом туманном мраке так бестолково и нелепо перемигиваются огоньки, словно какие-то далекие планеты, что ты не можешь понять, во сне ты или наяву…

Облокотясь руками о стол и подперев ими голову, сидишь у стены, усталый, хмельной, волосы упали на глаза. Накануне ты кутил на Пушкинской улице, в бывшей «Симпатии», где твой старый приятель Сумбат, который работает там официантом, угощал тебя в долг. Потом ты завернул к Бежану Джабадари и там еще добавил. Долго упрашивал тебя Бежан остаться, но ты не остался. Шатаясь, бродил по пустым улицам, не знал, куда пойти. Домой тебя не тянуло, к Мери не мог показаться. По дороге ты повстречал такого же пьяного и попросил у него закурить. Тот так обрадовался, когда ты окликнул его, словно давно дожидался этой минуты.

— Давай, дорогой, кури, сколько хочешь! — радушно протянул он пачку папирос.

Вы вместе продолжили путь. Ему было лет пятьдесят или немногим больше.

— Семьи у меня нет, что делать, домой идти — душа не лежит. Раньше занимался извозом, сейчас ночным сторожем работаю, сегодня у меня выходной, вот и пропустил стаканчик. Я человек одинокий, хочу — пью, не хочу — не пью, моя воля.

— Это уж точно, — согласился ты.

Твой спутник был расположен болтать, вино сделало его чувствительным.

— Раньше я лошадей любил, а сейчас их у меня нет, но хороших людей я все равно люблю, — заверял он. — Я вижу, ты парень свой, я знаю одно место, где можно водку найти, пойдем выпьем?

На что ты ответил, что сейчас уже поздно и водки нигде не будет, а вот чаю выпить можно.

— Ва, надумал! — удивился твой спутник. — Как это — чай пить?!

Но и ему, видимо, не очень хотелось водки, поэтому он особенно не настаивал. Когда вы расставались, он сообщил, что теперь пойдет на Кукийское кладбище.

— Что тебе там делать ночью? — удивился ты.

— Одна мать была у меня, больше никого. И она умерла. И никого не осталось. Я один на всем свете. Каждый день хожу на могилу матери, да будет благословенна ее грудь!

Вы расцеловались, как братья, и разошлись. Ты понуро брел по пустынной и темной набережной к Ортачала и думал об этом человеке. Какой он все-таки счастливый! И уже сидя в чайной и прихлебывая горячий чай, ты удивлялся, что позавидовал судьбе этого одиночки-бобыля. Такая самоотверженная любовь была незнакома тебе. В чайной парило, и у тебя, усталого, тяжелого от алкоголя, дурман застилал разум, ты дремал, облокотясь о стол, и слышал громкий говор стариков, сидящих рядом:

— Дед его большим человеком был…

— Тот, что в Баку караван-сарай держал?

— И караван-сарай, и к нефти руки приложил.

— Знаю, как не знать.

Глаза у тебя слипаются, а старик продолжает упрямо, резким голосом:

— Потом в Тифлис прикатил. Верхние бани тоже он строил и одну школу — на Авлабаре подарил народу. Собственный дом имел в Сололаках, свой выезд. А как революция грянула, разорился. Все отобрали. Жена его княжеского роду была, княжна, в общем, к сладкой жизни привыкла, ну и, известное дело, как он вылетел в трубу, дала деру…