Раскрытие тайны
Шрифт:
— Подробности потом, а сейчас, как полагается после дороги, за стол, — весело бросил лесник и кликнул дочку: — Машенька, мамы пока нет, так ты сама, смотри не осрами отца, накрой стол, да так, как это делают у нас в лесу. Дядя приехал из степи, он этого не знает, а мы сейчас, — и, захватив полотенце, потянул друга на родник умываться.
— Дочка у меня, Василий, умница, хозяйка на все руки, и в школе и дома, — говорил Иван Лукич приятелю, когда оба, умывшись студеной родниковой водой и докрасна растершись, сели за стол, а быстрая и ловкая Машенька, мелькая голыми пятками,
— Дяденька, у нас очень хороший холодец. И свинина тоже. А огурцы и помидоры, папа говорит, самые лучшие на всем свете.
— Тогда надо попробовать, и пробовать всё, — смеялся гость. — Машенька, а ты не боишься в лесу?
Девочка пожала острыми узенькими плечами и засмеялась:
— А кого мне бояться…
— Бывает так, что Маша у нас остается одна до поздней ночи, — вмешался Лукич. — И ничего. С пеленок привыкла.. Да и бояться здесь нечего. В городе для ребят куда опаснее. Того и гляди под машину угодит. А у нас — да ты взгляни, Василий, что делается кругом, — и широко распахнул обе половинки окна.
Прямо в комнату, в лица друзей загадочно смотрел красный диск заходившего солнца. Ветви молодых лип лежали на самом подоконнике. Где-то совсем рядом, в гуще деревьев, отсчитывала свой счет кукушка.
— Ну, как?
— Здорово! — задумчиво ответил гость.
— Это еще не всё. Давай-ка со мной на вечерний обход, — неожиданно предложил Лукич и порывисто поднялся. Вышел из-за стола, натянул китель, застегнул его на все пуговицы, перебросил через плечи новенькую двустволку.
— Вешка, в обход! — крикнул в окно овчарке.
Большая темно-серая Вешка, забросив передние лапы на подоконник, радостно заскулила.
Еще при заходе солнца в лесу было тихо, покойно. Каждый хруст сухой ветки, шорох прошлогоднего листа слышались за много шагов. Сейчас вдруг поднялся ветер. Он гнал впереди себя откуда-то появившиеся темные облака, гнул верхушки деревьев, наполнял всё кругом тревогой и беспокойством. Лес больше не просматривался, как днем. Казалось, за каждым деревом подымалась черная стена. Батурин шел легко и уверенно, забираясь всё дальше и дальше, в самую глушь массива.
— Лес дубовый, а засоряете всем, чем попало, я еще днем заметил, — сказал Батурину гость.
— Не засоряем, Вася, это закон жизни дубняка, — отвечал Батурин и остановился около молоденького дубка, рядом с которым стремительно тянулся вверх стройный ясенек.
— Понимаешь ты, Вася, дуб могуч, но ленив, растет медленно, не торопится. А вот этот ясенек — живет он совсем немного, спешит жить и рвется вверх, как птица. Он затемняет дубочку солнце. Тому такое положение не нравится. При всем своем спокойном характере дубок начинает горячиться, мобилизует, как принято говорить, все свои внутренние резервы и обгоняет соседа.
— Получается что-то вроде гонки за лидером, — заметил Глущенко.
— Да, только лидером в конечном счете выходит дубок. А нам это и надо. Лес у нас, Василий, молодой, — продолжал Батурин, — лет в среднем сорок насчитывает. А вот этот гражданин постарше, посмотри, как думаешь, сколько ему? — остановившись около
Глущенко подошел ближе, запрокинул голову. Над ним темнела и гудела от ветра тяжелая масса раскинувшихся во все стороны, перевитых узлами, покореженных временем дубовых ветвей. Степной гость попробовал было обхватить ствол и рассмеялся.
— Да ему, Лукич, наверное, все двести будет…
— Больше бери, больше. Мы насчитываем четыреста пятьдесят. Вот как! Он у нас на особом учете. Как дитя бережем. И не только мы, лесники, но даже наши враги — хищники, порубщики леса.
— А их много?
— Не то, чтобы много, но есть. Да и как им не быть, посуди сам, когда есть прямая выгода идти на такое преступление и воровать лес. В прошлом году, скажем, каждый задержанный порубщик платил за ствол штраф двести-триста рублей. Теперь он лезет в лес, валит хлысты в два обхвата и платит за них по тридцать-сорок рублей. Продает же на базаре по триста-четыреста рублей за каждый. Прямая выгода. И еще смеется над нами.
— Это же беспорядок!
— Их у нас, лесников, немало. Душа, скажу тебе, порой болит, а сделать ничего не можешь…
Промелькнувший среди облаков серебристый диск луны осветил большую поляну, посреди которой выделялся полосатый столб.
— Граница кордона. Справа пошел массив Трофима Козлятина. И если уж говорить, друг мой, о наших беспорядках, то скажу тебе, беда мне с этим самым соседом, Козлятиным. Хотя с другой стороны — жаль человека, сломалось в его жизни сперва какое-то главное колесико, а теперь все остальные тоже скрипят, понемногу крошатся, летят, потому а терпеть приходится…
— Какой это Козлятин? Я тут по пути к тебе встретил маленького такого, скуластого, — вспомнил Глущенко.
— Он самый и есть, он и есть Козлятин, — перебил приятеля Батурин.
— Тебя он хвалил, мастером лесного дела называл, говорил, что вы с ним друзья…
— Друзья-то друзья, только видишь что получается, — и Батурин стал говорить о том, что Козлятин не любит и не понимает леса. У него на массиве полно всякой гадости. И короеды, и листовертки, и многое другое. В летнюю пору козлятинский лес черным становится. Вся эта гадость переползает к нему, Батурину. У Козлятина всё лето по лесу целые стада ходят, а он, как без рук. Козы объедают и губят кустарники, коровы забивают землю. Она у Козлятина, как асфальт. Для леса всё это боль. Кусты и мягкий грунт держат влагу, держат жизнь деревьев.
— Вот в чем дело, Василий! Лес, как и человек, без заботы и без любви жить не может…
Ночь уже совсем расположилась среди темневших кряжистых дубков и кленов, когда друзья, сделав километров двадцать, неторопливо возвращались на кордон. Шли они по узкой невидной тропинке, почти на ощупь. Впереди трусила Вешка, за ней Батурин и дальше Глущенко.
— Еще метров триста, и пойдем рядом, тропа пошире станет, — сказал Батурин и вдруг застыл на месте, оглянулся назад. — Постой, Василий, не двигайся, — проговорил он настороженно и машинально снял с плеча ружье. Ушедшая вперед Вешка подскочила к леснику, почему-то заскулила.