Расколотое 'Я'

Лэнг Р Д

Было бы глубокой ошибкой называть эту женщину нарциссисткой при любом надлежащем употреблении данного термина. Она была не способна влюбиться в собственное отражение. Было бы ошибкой перевести ее проблему в фазы психосексуального развития: оральную, анальную и генитальную. Она хваталась за сексуальность, словно за соломинку, как только стала "совершеннолетней". Она не была фригидной. Оргазм смог бы принести физическое наслаждение, если бы она временно находилась в безопасности - в первичном онтологическом смысле. При половом акте с кем-то, кто ее любил ( а она была способна поверить, что ее может кто-то полюбить), она, вероятно, переживала свои лучшие мгновения. Но они были недолгами. Она не могла быть одинока или позволить своему любовнику быть одиноким с ней.

Ее потребность в том, чтобы ее замечали, могла бы способствовать приложению к ней дополнительного штампа -она была эксгибиционисткой. Повторяю, подобный термин имеет силу лишь тогда, когда он понимается экзистенциально. Таким образом -и этот вопрос будет

весьма подробно обсуждаться впоследствии,- она "выставляла себя напоказ", но при этом никогда себя не "выдавала". То есть она рас-крывалась, но при этом всегда с-крывалась. Так что она всегда была одинока и одна, хотя внешне ее затруднения не заключались в бытии вместе с другими людьми; ее затруднения меньше всего бросались в глаза, когда она была вместе с другим человеком. Но очевидно, что ее осознание автономного существования других людей было действительно таким же незначительным, как и вера в собственную автономию. Если их не было рядом, они переставали для нее существовать. Оргазм являлся средством овладения собой посредством держания в объятиях мужчины, овладевавшего ею. Но она не могла быть собой, самой по себе, и поэтому вообще не могла быть по-настоящему собой.

С лучай 2

Самый любопытный феномен личности - тот, что наблюдался веками, но который еще не получил полного объяснения,- состоит в том, что там, где индивидуум кажется средством выражения личности, он не является самим собой. Кажется, что им "обладает" чья-то чужая личность и находит выражение посредством его слов и поступков, тогда как собственная личность индивидуума временно "потеряна" или "исчезла". Это происходит со всеми степенями пагубности. Кажется, существуют все степени одного и того же основополагающего процесса, начиная с простейшего, добродушного наблюдения, что такой-то и такой-то "весь в отца" или что "в ней проявляется материнский нрав", вплоть до крайнего несчастья человека, обнаруживающего себя вынужденным принять на себя характерные черты личности, которую он может ненавидеть и (или) чувствовать ее совершенно чуждой своей собственной.

Этот феномен - один из самых важных при случающихся распадах ощущения собственной индивидуальности, когда это происходит невольно или принудительно. Боязнь, что это произойдет, является одним из факторов страха поглощения и разрывания. Индивидуум может бояться походить на кого-либо, поскольку он обнаруживает, что его принуждают стать похожим на того, кто ему нравится. Позднее я постараюсь показать, что это один из мотивов шизофренического ухода в себя.

Способ, которым "я" индивидуума и личность глубоко видоизменяются, вплоть до пугающей точки потери собственной индивидуальности и ощущения реальности, посредством поглощения чуждой субиндивидуальностью, иллюстрирует следующий случай.

Г-жа Д., сорокалетняя женщина, изначально пожаловалась на смутный, но сильный страх. Она сказала, что боится всего, "даже неба". Она жаловалась на постоянное чувство неудовлетворенности, необъяснимые приступы гнева по отношению к мужу и, в частности, на "недостаток ощущения обязанности". Ее страх был таков, "словно кто-то пытается встать внутри нее и выйти из нее". Она очень боялась, что напоминает свою мать, которую ненавидела. То, что она называла "ненадежностью", было чувством смущения и смятения, которое она связывала с тем фактом, что все, что делала, похоже, никогда не удовлетворяло ее родителей. Если она делала что-то одно и ей говорили, что это плохо, она делала другое и обнаруживала, что они по-прежнему говорят, что это плохо. Она была не в силах открыть, как она выразилась, "кем они хотят ее видеть". Кроме всего прочего, она упрекала родителей за то, что те никак не давали ей понять, кем или чем она в действительности является и кем должна стать. Она не могла быть ни плохой, ни хорошей хоть с какой-то "надежностью", поскольку родители были -на самом деле или по ее ощущениям -совершенно непредсказуемы и ненадежны в выражении любви или ненависти, одобрения или неодобрения. Оглядываясь назад, она сделала вывод, что они ее ненавидели. Но временами, сказала она, они ее настолько сбивали с толку и ей так хотелось обнаружить, кем она должна стать, чтобы быть способной хотя бы их ненавидеть, не говоря уж о том, чтобы любить. Теперь она говорила, что ищет "утешения". Она искала некую линию, исходящую от меня, которая указала бы ей путь, по которому надо идти. Она нашла мою не-указывающую позицию с трудом переносимой, поскольку та казалась ей явным повторением позиции отца: "Не задавай вопросов, и тебе не солгут". На какое-то время она стала подвержена принудительному мышлению, при котором была обязана задавать такие вопросы, как: "Для чего это?" или "Зачем это?", и давать себе ответы. Она истолковывала это как попытку утешить себя в собственных мыслях, поскольку ни от кого не могла получить утешения. У нее началась сильная депрессия, и она бесконечно жаловалась на свои чувства, говоря, насколько они детские. Она очень много говорила о том, как ей себя жаль.

Теперь мне показалось, что "она" в действительности жалела не свое истинное "я". Она напоминала мне скорее ворчливую мать, жалующуюся на трудного ребенка. Казалось, что все время "в ней проявляется

материнский нрав" со всеми жалобами на "ее" детскость. Так было не только в отношении "ее" жалоб на себя, но и в других вопросах. Например, как и мать, она постоянно орала на мужа и ребенка; как и мать*, она всех ненавидела; как и мать, она вечно плакала. В сущности, жизнь была для нее сплошным несчастьем из-за того, что она никогда не могла быть самой собой, но всегда была своей матерью. Однако она понимала, что, когда она чувствовала себя одинокой, потерянной, испуганной и сбитой с толку, она более являлась своим истинным "я". Она также понимала, что она сама сделала себя раздражительной, ненавидящей, орущей, плачущей и ворчливой, поскольку, превратив себя вот в "это" (то есть в свою мать), она больше не испытывала страха (ценой того, что перестала быть собой). Однако отдача такого маневра заключалась в том, что, когда буря закончилась, она оказалась удручена ощущением пустоты (тем, что не являлась самой собой) и ненависти к человеку, которым она была (к своей матери), и к себе за свою двойственную природу. В некотором отношении -раз ей стало известно о ложном способе преодоления тревоги, которая у нее проявлялась, когда она была самой собой,- этой пациентке приходилось решать, не станет ли избегание подобной тревоги, путем избегания самое себя, еще худшим лечением, чем ее болезнь. Крушение всех надежд и расстройство всех планов, которое она испытывала вместе со мной и вызывавшее по отношению ко мне сильную ненависть, нельзя было полностью объяснить расстройством либидозных или агрессивных побуждений при перенесении, а скорее это было то, что можно было бы назвать экзистенциальным расстройством, проистекавшим из того факта, что я, отказав ей в "утешении", которое она искала у меня, и не сказав ей, кем она должна быть, наложил на нее необходимость принять собственное решение относительно личности, которой она должна стать. Ее ощущение, что ей отказали в праве первородства, поскольку родители не выполнили своей обязанности по отношению к ней, не дав ее определения, что послужило бы ей в жизни отправной точкой, усиливалось моим отказом предложить ей "утешение". Но только с помощью такого отказа было возможно обеспечить условия, при которых она смогла бы привнести в себя эту обязанность.

*То есть как ее представление о том, кем являлась ее мать. Я никогда не встречался с ее матерью и понятия не имел, обладают ли фантазии хоть каким-то сходством с ее матерью как реальной личностью.

Поэтому, в таком смысле, задачей психотерапии было, используя выражение Ясперса, обращение к свободе пациента. В психотерапии огромная доля умения зависит от способности делать это эффективно.

4. ВОПЛОЩЕННОЕ И НЕВОПЛОЩЕННОЕ "Я"

До сих пор я пытался охарактеризовать некоторые тревоги, являющиеся аспектами основополагающей онтологической неуверенности. Эти тревоги возникают в конкретной эк-зистенциональной обстановке и являются функцией этой обстановки. Когда личность уверена в своем собственном бытии, тревоги не возникают с такой силой и постоянством, поскольку для них нет возможности возникнуть и далее существовать.

При отсутствии подобной основополагающей уверенности жизнь, тем не менее, должна продолжаться. Вопрос, на который теперь нужно попытаться ответить, состоит в том, какую форму отношений с собой развивает онтологически неуверенная личность. Я попробую показать, как некоторые подобные личности, по-видимому, не обладают ощущением того основополагающего единства, которое может сохраняться в течение самых сильных конфликтов с собой, но скорее начинают переживать себя как, главным образом, расщепленные на разум и тело. Обычно они ощущают более тесное отождествление с "разумом".

Именно определенным последствиям этого основного способа, которыми собственное бытие человека может организоваться внутри себя, в основном будут посвящены остальные главы данной книги. Это расщепление будет рассмотрено как попытка справиться с основополагающей подспудной неуверенностью. В некоторых случаях могут существовать средства, позволяющие с ним эффективно жить, или даже попытки его преодолеть; но также весьма вероятно сохранение этих тревог, что в некоторой степени является защитой против них, и это может обеспечить начальную позицию для линии развития, кончающуюся психозом. Последняя возможность всегда имеет место, если индивидуум начинает отождествлять себя исключительно с той своей частью, которую ощущает невоплощенной. В данной главе я сперва противопоставлю схематически и в более общих выражениях воплощенное и невоплощенное "я"; затем, в последующих главах, я оставлю в стороне все варианты такого положения, которые не приводят человека к психиатру в качестве пациента, и подробно прослежу те последствия этого положения, которые имеют результатом тяжелый раскол бытия индивидуума как целого и поэтому могут привести к психозу.

Воплощенное и невоплощенное "я"

Каждый человек, даже самая невоплощенная личность, переживает самого себя как сложным образом связанного со своим телом. При обычных обстоятельствах, в той степени, в какой человек ощущает свое тело живым, реальным и субстанциональным, он ощущает себя живым, реальным и субстанциональным. Большинство людей чувствуют, что они начались тогда, когда началось их тело, и что они закончатся тогда, когда их тело умрет. Мы могли бы сказать, что подобная личность переживает себя как воплощенную.