Раненый город
Шрифт:
Али-Паша доволен, как таракан, нашедший завалившийся в щель бутерброд с маслом. Так цветет, что просто скрыть этого не может. Распоряжается всем убираться по местам, собранные автоматы — под замок, а документы румына — в штаб батальона. Тут же, на колене, мурлыкая, строчит записку-донесение. Представляю себе, что он напишет: «Атака отбита. Уничтожены бронетранспортер, офицер и до пятнадцати солдат противника». Меня тоже всего распирает от гордости. Так легко далась первая победа!
— И дорога-ая не узна-ает, каков румына был конец… А ты иди! Чего стоишь? Бди и организуй! Если опять не полезут,
Возвратившись к своим, говорю, что мулей наложили внизу, как дров на лесопилке, вместе с их румынским командованием. Особенно гранатометчики с агээсом отличились.
— Этот тощий поваренок, Гершпрунг, что ли?! — удивляется Серж.
Странный юмор. Что за Гершпрунг? Почему поваренок? На вопросы о себе отвечаю, — да, стрелял, только, куда попал, не видел. Серж и Жорж снисходительно улыбаются.
— Одно интересно, — замечает Жорж. — Как это они сегодня полезли без матюгальника? Раньше, бывало, сначала каркают: «Приднестровские сепаратисты! Сопротивляясь законным силам правопорядка, вы совершаете тяжкие преступления! Одумайтесь! Прекратите сопротивление конституционным силам, и ваша участь будет облегчена!» Короче, весь такой ментовский бред.
Я зачарованно слежу за его дымящей трубкой, которая, подобно костру диких индейцев, семафорит в такт словам. Ловко он с ней обращается. У Сержа такая же, но ему до Жоржа — как до Парижа.
— Полицейский, а не ментовский!
— Да какая разница? — фыркает Серж.
Я не выдерживаю.
— Значит, между мной и полицаями нет никакой разницы? Это хотел сказать?!
— Это еще поглядеть надо.
— Смотрите не проглядите! — И ухожу от них. А они этого как бы не замечают.
— Не верят уже, что их брехня подействует, — долетает до меня последняя реплика Жоржа.
Нашлись герои! Видал я таких! Внизу снова натыкаюсь на взводного. Чего лазит? Командир он, может, и бывалый, да скоро достукается со своими панибратством и поощрением погромных настроений…
— Сырбу! Ты где? Оглиндэ, и ты здесь! Я зову, а вы не слышите! А ну идите сюда, переведите письмо! Замок наш зря молдавские харчи жрал. Ни хрена не понимает, как монголо-татарский завоеватель! Варварская страна — и точка!
И этот — туда же! Не может не проехаться! Молдаване бросают взгляды на меня, затем в бумаги и понимают, что «варварская» — это не мое словечко, а в письме так написано. Ваня расправляет листы и начинает читать, изредка обращаясь к советам своего соплеменника-ополченца.
— Да, так и начинается. Сначала приветствие, а потом: «Как я устал в этой варварской стране! Когда становится совсем противно, вспоминаю Бухарест, культурный город, против которого здешняя столица — деревня. И народ здесь ленивый. Ничего не делают, но хотят получать много денег. Молдаване бескультурные, наглые, крестьяне и солдаты не уважают офицера, господина. Когда Россия с Украиной совсем развалятся, мы заберем обратно свои Бессарабию и Буковину, заставим их работать, как следует, и вылечим от лени и глупости палкой».
Оглиндэ сердито плюется и произносит несколько ругательств по-молдавски.
— «Мы победим, потому что русские трусливы и покорны. Везде совсем безопасно, а с транснистрянскими мятежниками мы скоро справимся. И это хорошо,
Дальше начинается бытовуха, заканчивающаяся почтовыми поцелуйчиками и объятиями. А второе письмо — вообще гнилые бабские сопли. Али-Паша слушает, развесив уши, и в конце резюмирует:
— Все? Вообще ничего интересного?! Можно тащить в батальон… Да, Эдик, а ну-ка скажи мне, сколько у твоих людей патронов осталось?
— Не знаю…
— Эх ты! А ну вели сосчитать и доложи!
Через десять минут возвращаюсь к нему с результатом.
— Как, всего по полрожка? Половину ленты к пулемету и последнюю «муху» зазря ухлопали? Чем же ты дальше воевать будешь?
Так ведь три бронемашины на нас шло и человек сто пехоты! Как можно было меньше стрелять? И как надо было стрелять, чтобы получалось и часто, и экономно? А Краву он сам вызвал вниз, и я не имел на гранатометчика никакого влияния! Несправедливо…
Вновь к нам стекаются взбудораженные перестрелкой добровольцы. Трофейное оружие! Слух о нем мчится быстрее ветра. Приходится заняться толпой. Али-Паша и Серж отбирают из толпы счастливцев, кому оно достанется. Радостно суетится среди них один из вчерашних лоботрясов — неунывающий и словоохотливый доброволец Кира. Командование только что созданным третьим отделением взводный возлагает лично на себя. Остальные добровольцы огорчаются и завидуют. Каждый пытается выпросить себе хоть что-нибудь. И добряк Тятя вопреки моему совету отдает кому-то Мишину эргэдэшку. Видно, он не один такой, потому что начинается скандал:
— Я же говорил, прекратить разбазаривание гранат! — ревет взводный. — Вашу мать! Кому вы, придурки, гранаты даете! Они их кидать не умеют… Пшли вон, не ходите хвостами, демаскируете моих бойцов! Из-за вас убьют — расстреляю!!!
На нескольких этот окрик производит впечатление, но в целом люди не реагируют на угрозы, просьбы и приказы уйти, они все прибывают и прибывают. И тут со стороны Первомайской — рев моторов.
— К бою!
52
Бросив попытки отшить назойливых добровольцев, мчимся по своим местам. Осторожно выглядываю в окно. О черт! У «Дружбы» целая колонна: три, четыре, пять, бронетранспортеров, которые в два ряда становятся на широком перекрестке, и сзади еще что-то натужно ревет и гремит. Кругом расползаются пешие опоновцы. От волонтеров и прочих национальных вояк их отличают черные перчатки без указательных пальцев и маски. Скоро год, как нет Союза, а они продолжают действовать по инструкциям горбчевского времени о проведении спецопераций против организованных преступных групп. Идиотские были инструкции. Зачем и от кого прятать лицо честному милиционеру? И вот теперь, когда полицию заставляют заниматься позорным делом, воевать против несогласного с молдавскими политиками народа, инструкции пришли в соответствие с реальностью.