Ракурсы
Шрифт:
Взять, например, хотя бы диван, на котором я провел большую часть тех двух месяцев. Пытаясь объять его мыслью, я упирался в бессмысленность: я не верил, что диван – именно то, за что он себя выдает. Это не диван, это что-то совсем другое, лишь притворяющееся диваном. А диван – это… это тоже что-то совсем другое, только что именно, я понятия не имел. Ну а раз так, значит, то, на чем я лежу, в любую секунду может лопнуть,
Такие вот дела.
И в конце концов мир, лишенный своей сути, обессмысленный регулярными вторжениями и атаками Оно, охотящегося за мной, окончательно выдавил меня из себя.
Только перед этим ко мне приходила моя бабка. Она давно была мертвая, но вдруг воскресла. Посмотрела на меня строго и головой покачала. Я бы испугался, но куда же еще больше было пугаться. Только глазами хлопал на нее. А она руку подняла и поманила меня. И ушла. Потом я понял, что в ней страшно было. От нее свет шел. И я к нему прилип. К свету этому. Нутром прилип. Потянула она меня за собой.
Я проснулся, сел и впервые в жизни перекрестился. Три раза. Со страху.
На следующий день я выглянул в окно и три секунды спустя уже летел вниз вместе с кусками аккуратно отвалившейся стены моей комнаты на восьмом этаже.
Еще через несколько мгновений я увидел себя погребенным под обломками кирпичей и мертво таращущимся в голубое небо. Я чувствовал небывалую легкость, свободу ото всего земного и умиротворение. Поначалу мне было чуть-чуть жаль свою мертвую, искореженную телесную оболочку, но это чувство жалости к бывшему себе быстро умалялось и в конце концов совсем исчезло.
Я немного покружил над своей погибшей плотью, а потом полетел туда, куда мне показывал выбившийся из-под рубахи серебряный крестик, который давным-давно моя бабка велела мне никогда не снимать. Только впереди меня уже ждали они– мерзавцы со страшными харями, мои старые знакомые.
Картина смерти собственной оболочки была последним ракурсом моей тоже разбившейся вдребезги унылой коллекции.
Впрочем, для меня то была не смерть. Я считаю это событие своим истинным рождением – в отличие от того, первоначального, когда я волею судьбы был обречен более на нежизнь, нежели на что-то иное.
Сейчас я думаю, что и мое коллекционирование
Здесь, на моем дымном облаке очень дальнего следования, я немного жалею о том, что у меня не получилось испытать эти самые простые радости земного бытия. Я полагаю, это было бы… м-м… да, вот именно – прикольно. Прикольно было бы попробовать.
Вот скажем так:
в моей земной жизни я кем только не был – насекомым был, тарелкой был, наркоманом, террористом, жертвой для заклания был – и только нормальным человеком не был. Не понимаю, почему мне тогда в голову не приходило попробовать на вкус нормальную жизнь и, может быть, когда-нибудь произвести на свет себе подобного, нормального человеческого человека. Не знал, что для этого нужно? Мог бы и догадаться. Механизм-то, в общем, тот же – чистое восприятие. Только в психоделии воспринимаешь самого себя, со всеми своими психическими верхними и подвальными слоями и выходом через них в хаотику несотворенного (люди обычно называют его «нижним миром»), а чтобы стать нормальным человеком нужно сделать объектом своего восприятия другого человека. Впустить в себя его чувства, мысли, мечты, боль, наконец.
Словом, возлюби ближнего своего.
Хотя бы одного-единственного.
Полагаю, если бы я не гонялся так рьяно за своими «истинными сущностями», всеми силами пытаясь перестать быть человеком, и не стремился бы заглянуть за край отведенного людям мира, то не оказался бы сейчас в полном и очень долгом одиночестве-заточении.
Но теперь я точно знаю, кто я такой. Я – тот, кто сидит на дымном облаке, плывущем по краю той реальности, что таится в любой бессмыслице, готовая прорваться в любые щели и стыки, устроить чертовщину любых масштабов. И меня по-прежнему тянет заглянуть за грань. В тот мир, у которого уже не будет никакого края. Этот мир существует, я знаю.
P.S. Надеюсь, я все-таки не утомил вас?
2002 г.