Раковый корпус
Шрифт:
– Там можно выступать?
– Ну да, вроде прений. Я говорю: как вам не стыдно устраивать весь этот спектакль? (Так и крошу! Меня одёргивают: «лишим слова!») Вы уверены, что судебную ошибку не так же легко сделать, как медицинскую?! Весь этот случай есть предмет разбирательства научного, а никак не судебного! Надо было собрать только врачей – на квалифицированный научный разбор. Мы, хирурги, каждый вторник и каждую пятницу идём на риск, на минное поле идём! И наша работа вся основана на доверии,
Лев Леонидович и сейчас разволновался, в горле его дрогнуло. Он забыл недоеденный бутерброд и, рвя полупустую пачку, вытянул папиросу и закурил.
– И это ещё – русский хирург! А если бы был немец или, вот скажем, жьжьид, – протянул он мягко и долго «ж», выставляя губы, – так повесить, чего ждать?.. Аплодировали мне! Но как же можно молчать? Если уж петлю затягивают – так надо рвать, чего ждать?!
Вера потрясённо качала и качала головой вслед рассказу. Глаза её становились умно-напряжёнными, понимающими, за что и любил Лев Леонидович ей всё рассказывать. А Людмила Афанасьевна недоумённо слушала и тряхнула большой головой с пепелистыми стрижеными волосами:
– А я не согласна! А как с нами, врачами, можно разговаривать иначе? Там салфетку в живот зашили, забыли! Там влили физиологический раствор вместо новокаина! Там гипсом ногу омертвили! Там в дозе ошиблись в десять раз! Иногруппную кровь переливаем! Ожоги делаем! Как с нами разговаривать? Нас за волосы надо таскать, как детей!
– Да вы меня убиваете, Людмила Афанасьевна! – пятерню большую, как защищаясь, поднял к голове Лев Леонидович. – Да как можете так говорить – вы!? Да здесь вопрос, выходящий даже за медицину! Здесь – борьба за характер всего общества!
– Надо вот что! надо вот что! – мирила их Гангарт, улавливая руки обоих от размахиваний. – Надо, конечно, повысить ответственность врачей, но через то, что снизить им норму – в два раза! в три раза! Девять больных в час на амбулаторном приёме – это разве в голове помещается? Дать возможность спокойно разговаривать с больными, спокойно думать. Если операция – так одному хирургу в день – одна, не три!
Но ещё и ещё Людмила Афанасьевна и Лев Леонидович выкрикнули друг другу, не соглашаясь. Всё же Вера их успокоила и спросила:
– Чем же кончилось?
Лев Леонидович разощурился, улыбнулся:
– Отстояли! Весь суд – на пшик, признали только, что неправильно велась история болезни. Но подождите, это ещё не конец! После приговора выступает горздрав – ну, там: плохо воспитываем врачей, плохо воспитываем больных, мало профсоюзных собраний. И в заключение выступает главный хирург города! И что ж он из всего вывел? что понял? Судить врачей, говорит, это хорошее начинание, товарищи, очень хорошее!..
27
Был обычный будний день и обход обычный: Вера Корнильевна шла
Сестра же была – Зоя.
Они постояли немного около Сибгатова, но так как здесь всякий новый шаг решался самою Людмилой Афанасьевной, то долго не задержались и вошли в палату.
Они, оказывается, были в точности одинакового роста: на одном и том же уровне и губы, и глаза, и шапочки. Но так как Зоя была гораздо плотней, то казалась и крупнее. Можно было представить, что через два года, когда она будет сама врачом, она будет выглядеть осанистее Веры Корнильевны.
Они пошли по другому ряду, и всё время Олег видел только их спины, да черно-русый узелок волос из-под шапочки Веры Корнильевны, да золотые колечки из-под шапочки Зои.
Но и на эти колечки он уже два ночных её дежурства не выходил. Никогда она не сказала, но зинуло вдруг ему, что вся неуступчивость её, такая досадно-промедлительная, так обижавшая его, – совсем не кокетство, а страх: переступить черту от невечного – к вечному. Он ведь – вечный. С вечным – какая игра?
А уж на этой черте Олег трезвел во мгновение: уж какие мы есть.
Весь тот ряд был сегодня лучевой, и они медленно продвигались, Вера Корнильевна садилась около каждого, смотрела, разговаривала.
Ахмаджану, осмотрев его кожу и все цифры в истории болезни и на последнем анализе крови, Вера Корнильевна сказала:
– Ну, скоро кончим рентген! Домой поедешь!
Ахмаджан сиял зубами.
– Ты где живёшь?
– Карабаир.
– Ну, вот и поедешь.
– Выздоровел? – сиял Ахмаджан.
– Выздоровел.
– Совсем?
– Пока совсем.
– Значит, не приеду больше?
– Через полгода приедешь.
– Зачем, если совсем?
– Покажешься.
Так и прошла она весь ряд, ни разу не повернувшись в сторону Олега, всё время спиной. И всего разок в его угол глянула Зоя.
Она посмотрела с особенной лёгкостью, ею усвоенной с какого-то времени. И на обходах она всегда находила такой момент, когда он один видел её глаза, – и тогда посылала ему, как сигналы Морзе, коротенькие вспышки весёлости в глазах, вспышки-тире и вспышки-точки.
Но именно по этой возросшей лёгкости Олег однажды и догадался: что это – не колесо дальше прокатывалось, а потому так легко, что уж чересчур трудно, по добровольности – переступ невозможный.
Да ведь правда, если это вольное племя не может бросить квартиру в Ленинграде – то ведь и здесь? Конечно, счастье – с кем, а не где, но всё же в большом городе…
Близ Вадима Вера Корнильевна задержалась надолго. Она смотрела его ногу и щупала пах, оба паха, и потом живот, и подвздошье, всё время спрашивая, что он чувствует, и ещё новый для Вадима задавала вопрос: что он чувствует после еды, после разной еды.