Ракеты
Шрифт:
– - Привет, Боренька. Да, почти заблудились. И даже совсем заблудились. Вот мне интересно, почему у вас радио не ловится и в небе не видно никаких зарев? У вас тут аномальная зона? Я тоже так хочу жить: два шага, и ты на краю обитаемой суши. Нет, подожди, в самом деле... А интернет?
И звуки шагов и говора смещались в глубь дома, заполняли дом.
6.
– - Я не могу понять, в чем тут проблема– - он говорил курсивом, -- тут нет никакой проблемы, никаких сверхзадач на пользу человечества, мы сами и польза, и сверхзадача, и часть этого самого человечества. Это какие-то устаревшие противопоставления: эгоизм против альтруизма, сама эта идея, что нам для себя ничего не должно быть надо, а только "оставить по себе след". След, след. Какой след, когда это непрерывная вещь, мы и есть след, в нас говорит это самое человечество.
– - В тебе уже говорит? Во мне тоже начинает. Это оно
Так отвечал ему человек, встречавший их в лесу, муж Олесиной студенческой подруги. Роль хозяина и отца семейства не шла ему, он искал и не находил в ней опоры, как и в двухэтажном доме, и в местности вокруг. Казалось, вне "своего дома" участвовать в таких ночных посиделках ему было бы более естественно.
– - Во мне. Вом. Не.
– - проговорила его жена, задумчиво и, может быть, чуть пьяно глядя на двойные блики в черноте окна. Зрачки ее были тоже черны. В отличие от мужа она была вполне тепла и органична, и медленно пьянела, становясь еще теплее и сама погружаясь в это тепло. Окна здесь тоже были без занавесок. За окном был лес. В доме было по-своему уютно, этот уют каким-то странным, непривичным для него образом соприкасался, не смешиваясь, с простором и чистотой.
– - Эти дихотомии были в ходу раньше, -- стал он развивать свою мысль. Ему отчего-то хотелось говорить, хотя он и чувствовал: что-то важное, ночное, теряется, забывается и ускользает в ходе этих разговоров, что-то из того, что было, пока они шли через лес: -- такие дихотомии были раньше: жизнь-борьба, место под солнцем, мещанство, подвиг. Делу время, потехе час. Считалось, что локальное противостоит глобальному, что люди склонны заботиться лишь о выгодах лично для себя, и, чаще всего, немедленных, а следует вместо этого думать о будущем и трудиться на общее благо. Принуждение и самопринуждение считалось не только неизбежным, но и чем-то ценным: сила-воли, не хочешь заставим, какая-то презумпция конфликта между общим и частным, как между этажами этой, как она, пирамиды-мармеладова, ну или кого там надова; но абсолютизация любого контраста -- это всегда ошибка восприятия, потеря точности оценки контраста. Будущее не противостоит настоящему. Оно уже наступило. И уж тем более отдельный человек не противостоит всему обществу, он его однородная часть.
Олеся тоже смотрела на блик от лампы, но не в окне, а своем стакане. Она знала его мысли и понимала, что будущее, о котором он говорит, для него наступило в августе, когда они встретились в пыльном паркетном коридоре на верхнем этаже их НИИ.
– - Однородная часть. Но я, однообразный человек.., – - вспомнила она вслух.
– - Вот, они, филологисты, знают. Все так, но рассуждать об этом обычно излишне. Рассуждения похожи на попытку восполнить недостаток реального переживания, это может быть ему в помощь, а может быть его подменой. Заболоцкий тоже все пытался рассуждать о чем-то таком глобальном, ноосферном, но помним-то мы другое, иррациональное, то, что обгоняет интерпретацию или вообще ей недоступно. А мертвые домики мира // прыгали, словно живые. Конечно, нужно пытаться осмыслять всякие глобальные смыслы, я только за, но надо понимать сложность материй: тут что-либо ясно видеть -- большая удача, слишком большая, чтобы не смахивать на самообман. Эти глобальные разговоры неплотно прилегают к реальной жизни и поэтому довольно мало к ней пригодны, хотя сами эти проблемы потому и глобальны, что в той или иной степени проходят через каждого. Любой человек переживает их непосредственно в себе, как натяжения общей ткани, и чаще всего не узнает их в личных желаниях, надеждах и депресняках. Все эти пост-пост-индустриальные штуки и демографические переходы действуют прямо внутри.., -- она хотела сказать "нас" но, помолчав, выговорила, неловко и прямо: -- внутри ме-ня. Вопрос в том, насколько я могу охватить взглядом свои надежды и намерения, а не только внешние условия, которыми они вызваны.
– - Все надо сопрягать, как завещал нам Пьер Безухов, друг моей молодости. Один из.
– - отвечал отец семейства. По контрасту становилось заметно, что Олеся почему-то совсем не пьяна. Это казалось не состоянием, а какой-то личной чертой вроде голоса или выражения лица, и поэтому не противопоставляло ее остальным.
– - Ты любишь Толстого?
– - спросила она.
– - Трудный вопрос. Теперь меньше. Я люблю Войну и мир, она сопротивляется желанию ее автора знать...
– - Теперь? Когда теперь?
– - ...знать правильные ответы. После четырнадцатого года. После зрелища того, как многим людям нравится грубая сила, как массово все поддержали всю эту ар... вообще все это.
– - Четырнадцатого года какого века? А то, знаешь ли.. Человек, лично знавший Пьера Безухова...
– - Он говорит, что перечитывал Войну и мир пять или семь раз, -- сказала его жена.
– - Иван Кузьмич, со всех сторон. Но начальник он не то что плохой, но дрянной, и вся армия плачет совершенно и ругают его насмерть.
– - жена его говорила так же задумчиво, но в какой-то глубине смыслов этими словами она приходила ему на помощь. "Все проще. Они с Леськой правы, и все гораздо проще. Плохой или дрянной, не имеет никакого значения, оценки не имеют никакого значения" -- сказали ее слова мужу, и он почувствовал себя ближе к ней, и стал чуть более на нее похож.
– - Да, насколько я помню, Война и мир достаточно велика и уютна. Великая и уютная война. Ночь в Мытищах, зарево пожара Москвы -- все это неплохое убежище, но зачем куда-либо убегать? Будущее и в самом деле наступает. Оно приходит молча, потому что ему не нужны старые бесплодные споры. Его трудно заметить и узнать. Просто люди разговаривают со своими детьми не совсем так, как с ними разговаривали их родители, живут в среде все большей свободы, самоконтроля и разумности. Смотрите, как по-разному тот же Толстой читается сейчас и хотя бы лет десять назад.
– - По-разному, очень по-разному, -- соглашался хозяин дома. Он снова посмотрел на свою жену. Вечер медленно тек мимо нее, и сами взгляды, прикасавшиеся к ней, становились медленными, как будто она распространяла вокруг себя это качество.
– - Многое теперь читается по-другому. Но огромное количество людей этой разницы не увидят, и...
Все молчали. Был слышен огромный простор за окном. Там шумел лес.
– - Не увидят, но это не значит, что разницы нет, -- сказала наконец Олеся.
– - Может быть, я обманываюсь, поскольку тоже нуждаюсь в смысле и оптимизме... Но нет, это похоже на правду, правда не обязательно должна быть какой-нибудь горькой, вернее, это горечь другого, тонкого, полынного рода. Будущее приходит незаметно.
– - Она тоже посмотрела на хозяйку, и добавила: -- Оно приходит по ночам, как начало весны; в какую-то ночь, а самый темный час перед рассветом. Так бывает: мы ждем этой весны, и она придет, но мы ее не узнаем. Мы можем только испугаться этого немого движения жизни, которую мы не знали в себе. Изменения идут не там, где мы их ждем. Они никак не называются. Они стараются никак не называться, чтобы не провоцировать бессмысленных словесных столкновений. Потому что человек всегда в той или иной степени консервативен, человек состоит из своего прошлого, потому что больше ему не из чего состоять, и вот тут это прошлое начинает смещаться и плыть, и только это мы и может заметить. Не каждый захочет вообще это видеть, не каждый сможет признать, начать пересматривать свои ценности и убеждения, которые все менее применимы к реальному миру, но эти убеждения будут и дальше спокойно пылиться на полочке, все менее касаясь реальной практической жизни, годные лишь для телешоу и разговоров про политику и падение нравов.
– - Но эти-то разговоры и делают политику!
– - сказал хозяин.
– - А потом политика угрожает запустить в жизнь свои ракеты с непредсказуемой траекторией. У нас тут наступает будущее, аномальная зона, окружающий мир куда-то исчез, и все такое; но давайте на минутку допустим, что все осталось на своих местах. Какое же это будущее, когда по всему миру к власти приходят консерваторы?
Олеся задумчиво и спокойно смотрела на отражение икеевского абажура и ничего не отвечала.
– - Нет, нет, -- наконец сказала она.
– - Ничто не осталось на местах. Ты боишься на это надеяться? Нам незачем бежать из города в темноту, город не то, чем он кажется. Он не менее странен, чем этот лес, в нем текут темные подводные струи, которые постепенно вымывают жесткие иерархии и ролевые схемы, и вообще все эти различные старорежимные порядки и за.. за-маш-ки. Имеет смысл попробовать так смотреть на дело. Эти изменения -- медленный, малозаметный, и поэтому внезапный процесс.
Слово "замашки" было чуждым. Можно было подумать, что за ним стоит что-то личное. Он поднял глаза на Олесю. Он разделял ее уверенность, что мир медленно и постоянно меняется к лучшему, и ждал, что она аргументирует это в связи с волной консерватизма в политике и ценностях. Но она молчала; вероятно, ей не хотелось об этом задумываться, сопоставлять и формулировать. Он заговорил сам:
– - Это вопрос личной надежды, личного чувства осмысленности происходящего. Оно может быть иррациональным, вытекать из каких-то неясных личных источников, или это может быть недовольство, желание что-то улучшить в своем прошлом и дальше жить по-другому. Но вот что я подумал: ты говоришь: консервативные политики, застой, глобальный правый разворот, и все это как будто бы плохо сочетается с идеей общего культурного прогресса. А я думаю, что именно быстрые прогрессивные изменения и выносят на гребень волны разных концентрированных, киношных консерваторов, и тем самым отторгают их. То, что они говорят, нельзя приложить к реальной обычной жизни, это особый дискурс, нужный не для задач практической жизни, а для отреагирования тех привычных, старинных желаний, которым в реальности остается все меньше места. Политики торопятся ловить этот тон, наперебой обещают людям отдых от будущего, объявляют домострой грейт эгейн, но это не откат назад: все это имеет успех именно потому, что в реальной жизни этого домостроя становится все меньше. Это и есть будущее, оно не должно быть прекрасным и легким, но в нем есть драма, и в нем есть смысл.