Рахиль
Шрифт:
– Ты знаешь, мне как-то неприятно смотреть в такое большое зеркало, сказал я.
– У тебя есть что-нибудь поменьше? Мы ведь только подбираем шляпу. Нет чего-нибудь такого, куда входит одна голова? Чтобы только лицо отражалось.
– Я не могу пустить тебя в другие комнаты. Там люди. И у них у всех на головах что-нибудь есть. Мы тут, между прочим, хороним моего отца.
– Я помню.
– А ты пришел в своей ободранной зимней ушанке. Может, ты в ней хочешь сесть с другими людьми за стол? Чтобы на меня потом вся
– Я тебе тысячу раз повторяла - купи нормальную шапку. Нельзя ходить с кроликом на голове. Даже если ты всего лишь наполовину еврей.
– Средства не позволяют. Ты же знаешь, в институте зарплату никому не дают уже семь месяцев.
– Поменяй институт.
– Ситуация везде одинаковая.
– Поменяй страну. Сколько можно твердить, Койфман, - нельзя быть таким пассивным? Ты же профессор в конце концов!
Я снова посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся.
– Профессор, - повторил я следом за ней.
Она выстрелила в меня темным взглядом и хотела что-то добавить, но потом все-таки промолчала.
– Вот эта, наверное, подойдет, - сказала она, вынимая из шкафа темно-зеленую фетровую шляпу.
– Надень.
– Я не могу в ней сидеть, - сказал я.
– Это же шляпа дяди Гарика.
– Конечно, это шляпа дяди Гарика. Ну и что? Почему ты не можешь сидеть в его шляпе?
– Он меня ненавидел.
– Послушай.
– Она устало опустила руки.
– У меня сегодня был очень тяжелый день. Я занималась стряпней, я встречала гостей, я готовилась к тому, что придешь ты и у меня начнутся неприятности. Пойми, тебя ненавидело столько людей, что тебе уже должно быть все равно, если у тебя на голове вдруг окажется шляпа кого-нибудь из них.
Я надел шляпу и посмотрел в зеркало. Получилось весьма и весьма. Дядя Гарик любил выглядеть эффектно.
– А помнишь, как он упал со стула?
– сказал я.
– Говорил о чем-то важном и так размахивал руками. А потом - хлоп!
– и сидит под столом. Мы так смеялись.
– Я не смеялась.
– Смеялась-смеялась.
– Я повторяю тебе - я не смеялась.
– Да ладно, перестань ты. Сама чуть не лопнула от хохота. А бедный дядя Гарик сидел с такими испуганными глазами, и в руках у него была вилка.
Она старательно хмурила брови, делала строгий взгляд, но в итоге не удержалась.
Когда мы отдышались от смеха и я перестал кашлять, а она вытерла слезы с лица, я снова посмотрел на нас в зеркало.
– Что еще?
– настороженно сказала она, заметив мой взгляд.
– Других больше нет. Или в этой - или пойдешь домой.
– Надо же, - медленно сказал я.
– К себе вот такому я уже абсолютно привык. И даже не представляю, что может быть как-то иначе...
– Два старичка?
– усмехнулась она.
– Не знаю... Нелегко объяснить... Видимо, жизнь прошла...
– Ха!
– сказала она.
– Студенткам своим про это мозги забивай. Жизнь прошла только у моего папы.
Она помолчала и махнула рукой.
– Пошли к остальным. А то подумают, что мы неизвестно чем тут с тобой занимаемся.
То, о чем я хотел с ней поговорить, так и осталось необсужденным.
* * *
– Я так люблю, когда вы рассказываете, - сказала Дина.
– Даже мурашки бегут. Смотрите.
Она потянула вверх рукав платья.
– Вот, видите? Расскажите еще.
Я встал с кресла и подошел к окну.
– Это длинная история. И на улице уже темно. Тебе пора возвращаться, а то Володька будет скучать. Странно, что он не позвонил до сих пор...
– Он никогда вам не звонит.
– Знаю... Глупо, что я это сказал. Хочешь, я тебя провожу?
– Я сама, - сказала она и тяжело встала со своего кресла.
– Мне надо еще в магазин.
– Я могу не подниматься... Только до подъезда с тобой дойду.
– Не надо. Володька будет кричать... А мне потом уснуть трудно. Я так нервничаю, как дура, когда он кричит, и потом ребенок в животе полночи шевелится. То пятка, то локоток. Я один раз коленку нащупала... Кажется...
Мы помолчали.
– Ну пойдем, - сказал я.
– Мне надо папиросы купить. До магазина с тобой дойти можно?
– А вы что, курить начали?
На улице опять шел снег. Вокруг фонарей вращались мохнатые конусы. Некоторое время мы шагали молча, прислушиваясь к неожиданной тишине. Первой заговорила Дина.
– Мне кажется, Любовь Соломоновна права, что ругает вас за Наталью Николаевну...
– Господи! Перестань называть ее Натальей Николаевной! Она всего на два года старше тебя.
– Но... она же ваша жена...
– Ну и что! Я ведь тоже пока не ископаемое! Мне всего пятьдесят три года. В Америке, между прочим, всех людей называют по имени. Независимо от возраста. Даже стариков...
– И насчет Америки Любовь Соломоновна, мне кажется, тоже права...
– В каком смысле?
Я даже остановился.
– Вам надо уезжать с ней.
– С ней? Да... она же... Нет, ты понимаешь, что ты несешь? В какую Америку? У нас даже разговора с ней на эту тему не было!
– Она вас любит.
– Кто?!!
– Любовь Соломоновна.
Я молча смотрел на нее, не в силах сказать хоть что-нибудь.
– Слушай...
– наконец выдавил я.
– Ну ты даешь!.. Ты-то что в этом понимаешь? Поживи с мое... Потом... говори такие вещи...
– Вы же сами сказали, что еще не старик.
– Так, все! Хватит! В какой магазин ты направлялась?