Рахиль
Шрифт:
– Нет, эти таблетки беременным нельзя, - сказала Дина.
– Или тогда надо делать аборт. Нормального ребенка после таких таблеток родить невозможно. Получится какой-нибудь урод. Или уродка.
– Да, да, - сказал я.
– Мне это как-то не пришло в голову.
– Так что зря вы ездили к своему сумасшедшему доктору. Но все равно спасибо...
– Она помолчала несколько секунд и задумчиво потрогала свой живот.
– Володька уже которую ночь не спит. Говорит, что тоже со мной в тюрьму поедет. А вы откуда его знаете?
– Кого?
– удивился я.
– Володьку?
– Да нет.
–
– Вашего доктора.
– А-а!
– Я кивнул головой.
– Да так... Работали вместе...
Мы помолчали, и она бросила взгляд на часы.
– Торопишься?
– сказал я.
– Нет. Просто... одну программу жду по телевизору... А дочь, вы говорите, у него некрасивая?
– Ну да, некрасивая. У нее лоб вот тут, - я показал пальцем, - слишком скошен. Такой признак вырождения... Слабая генетика. Головачев, наверное, из-за этого в конце концов стал таким.
– Из-за лба своей дочери?
– Нет, конечно!
– Я улыбнулся.
– Очевидно, генетический код в их семье несет какие-то погрешности. У разных поколений это проявляется по-разному.
– И поэтому у него некрасивая дочь?
– В том числе.
Дина недоверчиво покачала головой.
– А на улице?
– Что на улице?
– сказал я.
– На улице так много некрасивых людей. Неужели у них у всех плохая генетика?
– Тебя стали занимать абстрактные проблемы?
Мне захотелось съязвить, что прежде ее волновали только продукты, которые можно украсть, но я промолчал. Ворованную колбасу мы ели все вместе. Ignorantia non est argumentum. Что в переводе на позднерусский означает: "Меньше знаешь - все равно не дольше живешь".
– Нет, правда, интересно, - сказала она.
– На самом деле, - вздохнул я, - это такое большое несчастье. На массовом уровне оно превращается в Великий Секрет Отсутствия Красоты. Все слова с больших букв.
– Я прочертил в воздухе пальцем эти большие буквы. Платон, в общем-то, намекал на это, но его мало кто понял. Просто считали идеалистом. Им так было легче.
– Кому?
– Некрасивым людям. Им надо как-то защищаться. Оправдывать свое житье-бытье. Вернее, нам.
– Нет, вы красивый.
– Она улыбнулась и покачала головой.
– И Володька красивый тоже. Он в вас. Потому что Вера Андреевна... она такая... не очень красивая... А Володька у вас получился классный. На курсе все девчонки завидуют. Я его специально приводила туда. А он не понимал. Говорил: зачем ты мне назначаешь свидание у себя в институте?
Она откинула голову чуть назад и засмеялась.
– Нет, Вера Андреевна не некрасивая, - сказал я.
– Просто секрет отсутствия красоты распадается на такие компактные персональные истории. Как запертые изнутри купе в поезде. Уютные, кстати. Особенно по вечерам. Лампочки в темноте светятся. Десятки тысяч историй. Все они прописаны в печальных тонах. И в каждом этом глухом купе с лампочкой сидит по одному грустному человеку. При этом все едут в одну сторону. То есть они, в общем-то, вместе, но каждый совершенно индивидуально грустит и хандрит, потому что думает, что он несчастлив. То есть у него не хватает того и того, и еще ему хочется этого. Но он всегда забывает о том, что у него
Дина внимательно посмотрела на то, как я показываю руками дым, и покачала головой.
– Но, правда, ведь хочется чего-то еще. Того, что есть, - этого всегда мало.
– Да нет же!
– Я почему-то заволновался и даже вскочил на ноги.
– Бог дает человеку так много, что, на самом деле, все, что нужно для счастья, это лишь согласиться. Сказать - да, я согласен, я счастлив, у меня уже так много всего! Надо просто иметь силы, чтобы признать это. Господи! Ну неужели же непонятно?!
– А вы?
– сказала она.
– Что я?
– Вам ведь тоже всегда мало.
Прямо напротив меня на стене висело большое зеркало. Я постарался как можно быстрей отвернуться от Дины, но вдруг наткнулся на свой собственный взгляд.
Интересно, успела ли Горгона Медуза удивиться, когда увидела свое отражение в сверкающем щите грека? Черт бы побрал всех Персеев! Превращаюсь в камень.
Изучив таинственную жизнь минералов и не дождавшись ответа, Дина опять посмотрела на часы.
– Сейчас уже Володька придет. И Вера Андреевна. Вам пора уходить.
Я промолчал. Статуи не разговаривают.
– Вы не обижаетесь на него за то, что он вас из квартиры выгнал?
Она не испытывала к каменным истуканам ни малейшего сострадания. O tempora! O mores!
Таких, как она, нельзя подпускать к острову Пасхи. На пушечный выстрел. Нельзя подвергать нас такой опасности.
– Хотите, я принесу ваше пальто?
Нормальный акт вандализма. Осквернение памятников старины.
Потолстевший Дон Гуан превращается наполовину (верхнюю, разумеется, поскольку нижняя, по его гнусным расчетам, может ему еще пригодится) в Каменного Гостя, вежливо прощается и уходит со сцены. Занавес. Зрители встают со своих мест и начинают неодобрительно кашлять.
* * *
– Простите, Святослав Семенович, - сказал после лекции коренастый большеголовый студент, имени которого я не мог запомнить уже почти два семестра.
– Все-таки не совсем понятна мысль Фолкнера о том, что прошлого не существует. Не могли бы вы пояснить?
Такие бывают. На курсе их обычно человека два-три. Стараются обратить внимание. Все правильно - сессия на носу.
Остальные гурьбой столпились у выхода. Толкаются и хихикают. Знают, что сдадут и так. Ниже четверки я никому не ставлю. Мне все равно - читали они "Свет в августе" или нет. Думаю, что Фолкнеру, в принципе, тоже.
Но этот не уходит, стоит. На лице - пытливое выражение. Видимо, хочет "отлично". Зануда.
Я собрал свои листочки в портфель и пошел к двери. Эти смешливые расступились.
– Святослав Семенович...
– У него в голосе недоумение, как будто я ему деньги должен.
Не должен. Лекция идет в два приема по сорок минут. Между ними пять минут перерыва. Мои законные триста секунд. Триста секунд на молчание. На смотрение прямо перед собой в попытке увидеть то, чего не существует. Вокруг - хихиканье, бутерброды и толкотня. Пять минут. Не больше. По-новогоднему круглое счастливое лицо Люси Гурченко ни при чем. Не подходит.