Радуга
Шрифт:
– То война була, ага… вси ж понимають. Та шо ты ии згадуеш? Ты лучче згадай, шо когда мы з тобою поженилися у пьядесят пятому, то вси вже давно забулы за той голод, бо ты така гладка зробылася, шо кум покийный став на тебе оком накидаты, ага… и квартиру од управлиння нашого нам далы,и мебель хорошу справили. А когда Юрко родывся в шестьдесят першому – якраз Гагарин у космос полетив, на його честь и назвалы, – то мы вже з тобою жили ого-го! Якраз на його народження я тоби шубу купив – памьятаеш?
Мария Ивановна засмеялась совсем-по-девичьи и замахала руками:
– Да уж помню, помню! Так с этой шубой в роддом-то
Мария Ивановна затряслась уже в беззвучном смехе и стала вытирать глаза уголком платка.
Сергей медленно заговорил, продолжая обдумывать что-то:
– Смотрите, что получается… Война началось в 41 году, Юрий Гагарин полетел в космос в 61 году. Двадцать лет. За это время произошла страшная война – сколько людей погибло, сколько всего разрушено и уничтожено было. В этой войне то государство победило, восстановило разрушенное, построило космические корабли и послало человека в космос. Так?
Старички кивнули.
– Государству Украина те же двадцать лет от роду, и начиналось оно, как богатая страна с огромным потенциалом – мощная промышленность, лучшие земли, трудолюбивый народ. Никто на нас не нападал, никакой войны не было - откуда же взялась разруха, мертвые поля, ограбленные и обездоленные люди, молодые и здоровые мужики, бессильно рыдающие от того, что не в состоянии прокормить свои семьи? Что такое на нас на всех упало? Что с нами произошло?
Иван Лукич опустил длинные усы, а Мария Ивановна опять приложила уголок платка к глазам.
– Двадцать лет, - повторил Сергей, - те же двадцать лет…
Оля ласково прикоснулась к его руке.
– Не буду, Оля, больше не буду, честное слово. И вы простите, просто у меня не прошло еще … - Сергей сделал рукой неопределенный жест.
– Гхрмм! – произнес задумчиво Иван Лукич, - А воно й не пройде, Сергию. Бо то будет означаты, шо в тебе прошла боль за других и сострадание. Тут из сердца мало шо уходит. Тут новое приходит… Хотя, какое оно новое – оно всегда у сердцях та душах людських було, ага… Киш-киш! Ты он лучче до квиток леты, бач, яки квитки тут гарни, - последнее относилось к пчеле, которая делала заход на яблочный пирог.
Ольга машинально перевела глаза на цветник:
– Скажите, а кто тут жил до нас?
– Кононенки жили, Никифор Петрович, Елена Даниловна и детки их. Трое у них было: Николай, Ванечка и Маринка. Хорошая семья, песни очень любили, все, бывало, поют – и за работою, и вечерами, всем семейством соберутся и поют. И все ладно-то так, на разные голоса! Я тоже до песен большая охотница, хаживала к ним, столько песен переняла! Лукич-то мой петь не тароват – медведь на ухо наступил, больше усердием брал. На Озерки они перебрались, построились там. Дом большой, хороший, да еще с этой, как ее… массандрой…
– Мансардой?
– Во-во! Были мы с Лукичом у них на новоселье. А вы строиться собираетесь, или как?
– Да пока нам и здесь хорошо, да Сережа?
***
– Значит, «таможня дает добро»?
– Да. Также привлекаем людей из службы Саныча и «Ариадны». Доводишь задачу руководителям подразделений: своих людей они
Спортивного вида парень в ветровке о чем-то оживленно беседовал со старушками, сидящими на лавочке возле подъезда облупленной четырехэтажки. Затем кивнул и бегом бросился в сторону серебристого «Джипа-Чероки», припаркованного неподалеку. Сидящий в нем человек вопросительно поднял голову.
– Минут двадцать назад отправились на автовокзал, Московская площадь. Едем, Михалыч?
– Опять пустышку тянем, Толя… Да едем, едем…
Серебристая машина резво выскочила на проспект и бесцеремонно заняла свое место в плотном потоке.
– Величко Петр был одет в джинсы и белый свитер, его жена тоже в джинсах, на ней бордовая кофточка с люрексом. С ними дед и бабка. Он – в светло-сером плаще, она – в зеленом пальто, на голове шляпка. Двое детей были одеты во что-то спортивное, бабки у подъезда не разглядели конкретно. Эх, жаль – фотографий нет!
– И не надо. Бабкам – благодарность в приказе. Лишь бы не опоздать.
– Междугородний автобус «Киев-Бершадь» подан для посадки на третью платформу! – насморочным голосом объявил громкоговоритель над головой. – Время отправления – 14.15!
Молодой мужчина в белом свитере помогал войти в желтый «Икарус» пожилой женщине в зеленом пальто.
– Третья платформа, садятся в автобус, - негромко сказал своему левому плечу парень в ветровке.
Михалыч вынырнул из-за киоска с шаурмой, прислонился к колонне навеса и лениво закурил. Дождавшись, когда старенький «Икарус» зарокотал и стал сдавать задом, он выстрелил окурком в сторону урны и направился к хаотичной группе припаркованных машин. Юноша в ветровке последовал за ним. Вскоре «Джип-Чероки» уже неспешно двигался по трассе. Сидящие в нем о чем-то переговаривались, не обращая никакого внимания на нервные сигналы сзади и невнятные крики из окон машин, идущих на обгон.
4
– Сергей, вы не хотите съездить с инспекцией на Спящие Села?
– Спящие села? Что это?
Ганецкий достал со стеллажа рулон, отделил от него верхний лист и развернул на столе. Это была выполненная от руки топографическая карта в мастабе 1:200000.
– Вот наши Нагоряны. Это – Озерки, Вишневое, Радонеж… Вот эти голубые зоны – здесь, здесь, здесь и так далее – это и есть Спящие Села. Видите, как их много? Это обычные села, которые как будто впали в летаргический сон. Подождите, сейчас расскажу! – он поднял руку, предупреждая очередной вопрос. – Время там словно остановилось – дома и вещи не ветшают, с деревьев не опадает цвет и яблоки не гниют. Села эти «просыпаются», то одно, то другое по мере того, как сюда прибывают люди. Ракитное «проснулось» три года назад, потом Калачковцы. В прошлом году – Подлипки… Названия, кстати, им дают сами жители, как заселятся и обживутся. А до этого – видите? – они у нас идут просто под номерами.