Радуга
Шрифт:
Он проглотил тяжелый комок, образовавшийся в горле, и понял, что надо уйти, чтобы дать ей время, дать самому себе время. Квинн медленно кивнул и пошел к двери. Он открыл замок и почти бесшумно вышел.
Мередит увидела, что он не взял с собой ключ. Теперь у него не было причин запирать дверь. Он знал, кто она такая, хотя бы отчасти, и, конечно же, понял, что она не представляет опасности ни для него самого, ни для того, что ему приходилось скрывать. Только сейчас она вспомнила, как много ему рассказала, почти все, а он не сказал ничего. Совсем ничего.
Вернулись тяжелые
Но и это было еще не все. Даже если он, по ее предположениям, был членом Подпольной железной дороги, он использовал ее. Было слишком очевидно, что он не испытывал к ней никаких чувств. В муке Мередит закрыла глаза. Когда он ласкал ее, она верила в обратное. На один чудесный момент она действительно поверила, что он любит ее.
Дура! Именно такая дура, какой она так часто притворялась. Она знала, что ей надо уйти от него. Неважно, кем он был. С ним она была ужасающе бесстыдной и даже сама провоцировала его, но тогда она обманывала себя тем, что была тоже ему нужна. Нужна ради нее самой, а не ради того, что он мог вытянуть из нее.
Она заплакала, впервые почти за пятнадцать лет. Заплакала так, словно ее сердце было разбито. Да оно и было разбито.
ГЛАВА 16
Выйдя из каюты, Квинн помедлил; он не хотел уходить, но понимал, что в такой момент правильнее было бы оставить Мередит одну. Да и сам он был озадачен не меньше нее. Ему самому требовалось время, чтобы разобраться в своих мыслях, хотя он подозревал, что ему будет не по силам это сделать.
Мередит затронула ту часть его души, которую он считал давно мертвой. И тем не менее в его жизни для нее не было места.
Изо дня в день он жил, рискуя, никогда не зная, что встретит его за следующим поворотом. И до сего дня он и не хотел знать, что там. Жизнь имела обыкновение вмешиваться в самые тщательно разработанные планы.
Он, отвечая за свою собственную жизнь и за жизнь тех, кому он помогал, жизнью другого человека жертвовать не мог. Из-за него и так пострадали слишком многие.
Совсем другое дело Кэм. Кэм рисковал так же, как и он сам, такая же ненависть владела его сердцем, и он так же нуждался в каком-нибудь деле, которое помогло бы ему от нее избавиться. Поступать по-другому значило лишь погибнуть по другим причинам. Но Мередит? Как он мог подвергнуть ее опасности?
А он сам? Он сомневался, сможет ли когда-нибудь испытывать привязанность к другому человеку. Даже между ним и Кэмом был барьер, несмотря на то, что их очень сблизила общая цель и общая опасность. Отчасти их разделяло то, думал Квинн, что Кэм никогда полностью не доверится белому человеку. Но отчасти Квинн и сам был в этом виноват Он боялся, что больше не сможет вынести боль, которую он испытал, когда умер Терренс. Даже вспоминая об этом, он чувствовал себя так, словно с него сдирают кожу, открывая старые раны, которые мучили его так же сильно, как и пять лет назад.
Он посмотрел на замок и, поискав в кармане
Господи, как же он запутал свое дело! Совершенно безнадежно запутал! Он подумал о Мередит, свернувшейся калачиком у стены, и ему захотелось вернуться к ней. Но что он может сделать? Рассказать ей о своей жизни? Сказать, что он убийца? Беглый каторжник, которого разыскивает английское правосудие? Что из-за его прошлого у него нет будущего? Он с отвращением посмотрел на свои мозолистые ладони. Если бы она знала, отчего они такие…
Шаркая ногами, Квинн поднялся в кабину лоцмана, который стоял в одиночестве, как часовой в дозоре, у беспокойной и часто полной опасности реки. Джамисон приветствовал капитана своей обычной улыбкой, которая была немногим больше, чем просто легкий изгиб плотно сжатых губ.
— Мистер Девро, — приветствовал он капитана. Квинн один раз просил называть его по имени, но Джамисон отказался. Это было бы не очень вежливо по отношению к нанимателю.
— У вас не осталось манильских сигар? — спросил Девро. Он подарил Джамисону коробку сигар высшего качества и тот обращался с ними как с сокровищем.
— Да, сэр, — с некоторой неохотой отозвался Джамисон. Ему была невыносима даже мысль о том, чтобы расстаться хоть с частью своих сокровищ.
— Я верну вам, мистер Джамисон, — сказал Квинн, едва заметно улыбаясь. Раз уж Джамисон отказывается называть его Квинном, то и он будет придерживаться всех формальностей.
— Не обязательно, сэр, — ответил Джамисон, но его глаза потеплели. Он подошел к деревянному ящику и почти со священным трепетом извлек длинную тонкую сигару, обер-в шоколадно-коричневый лист и обрезанную с обоих концов.
Квинн взял ее и откусил кончик с одной стороны, сжав зубы крепче, чем было необходимо.
— Когда мы будем в Натчезе? — спросил он после того, как лоцман поднес ему спичку.
— На рассвете, — ответил Джамисон. Квинн кивнул и повернулся, чтобы идти.
— Мистер Девро…
— Да, мистер Джамисон? — обернулся Квинн, вопросительно подняв бровь.
— Я слышал, как кое-кто расспрашивает о “Леди”, — он ласково произнес последнее слово. Квинн часто думал, что его пароход был единственной любовью Джамисона.
— Какие вопросы? — тон Квинна был безразличным.
— Какой у нас груз. Где остановки. Нет ли чего подозрительного.
— А кто их задавал?
— Братья. По фамилии Кэррол. Несколько раз они ехали на нашем пароходе.
Квинн замер. Он не любил ненужного любопытства. И не хотел, чтобы Джамисон впутывался во все это. Джамисон ничего не знал о секретном отделении на грузовой палубе, как не знал и о нелегальном грузе, хотя Квинн понимал, что кое-какие подозрения у лоцмана могли возникнуть. Джамисон был неглуп, но немного ограничен; не в свои дела не лез и был чрезвычайно законопослушен. Квинн кивнул, благодаря за информацию, и, выйдя из рубки, задержался на верхней палубе.