Радуга в небе
Шрифт:
Том Брэнгуэн немедленно ответил, предлагая молодому человеку приют на ферме. Предложение это принято не было, но ноттингемские Брэнгуэны выразили благодарность.
В отношениях между ними и хозяевами фермы Марш никогда не было особого тепла. Дело в том, что миссис Альфред Брэнгуэн, унаследовавшая три тысячи фунтов и имевшая основания сердиться на мужа, сторонилась всех Брэнгуэнов вообще. Однако к миссис Том, как называла она польку, она питала некоторое уважение, говоря, что как-никак та
Анну Брэнгуэн новость о приезде кузена Уилла в Илкестон не слишком взволновала. Знакомых у нее было много, но как некую цельность она каждого из них не воспринимала. В одном юном ухажере ей нравился нос, в другом нравились милые усики, в третьем она ценила умение носить костюм, в четвертом смешил ее какой-нибудь вихор на голове, манера речи. Все они оставались для нее лишь источником развлечения или легкого недоумения, вместо того чтобы быть просто тем, чем они были — реальными молодыми людьми.
Единственный мужчина, кого она хорошо знала, был ее отец, он высился над ней, как грозный Бог Вседержитель, воплощая в себе мужское начало как таковое, что же до других мужчин — в жизни ее они были лишь случайными эпизодами.
Кузена Уилла она помнила — одет по-городскому, тоненький, со странной головой: волосы черные, как смоль, и очень гладкие — похоже на шерстку какого-то невиданного зверька, таящегося во тьме в кронах деревьев и никогда не показывающегося на свет Божий, но, тем не менее, живущего жизнью по-своему яркой, стремительной, бурной. И всегда при мысли о нем перед глазами возникала эта странная, черная, скрытная, врезавшаяся ей в память голова. Но помнился он ей как чудак.
На ферме он появился воскресным утром: долговязый, тоненький юноша с открытым ясным лицом и любопытной смесью застенчивости и степенности в манерах, вкупе с природным отсутствием интереса к тому, что представляют собой другие, коль скоро он сам такой, каков он есть.
Когда Анна спустилась вниз, нарядно одетая для воскресной службы, он поднялся и, церемонно поздоровавшись, пожал ей руку. Держался он как человек воспитанный, свободнее, чем она. И она смущенно краснела. Она заметила у него черный пушок над губой — как бы отметину, изогнутую линию над полным ртом. Ей линия эта показалась неприятной — такая же тонкая гладкая шерстка, что и на голове. Странный он какой-то…
Голос у него был довольно жидкий на верхних нотах и очень звучный в среднем регистре. Необычный голос.
Удивительно, как это у него получалось. Но сидел он в их гостиной, будто век находился там. В нем тоже была необычность, природная брэнгуэновская степенность, что позволяло ему чувствовать себя здесь как дома.
Анна была задета странной нежной предупредительностью отца к молодому человеку. Он готов был вжаться в угол, только
— Отец! — вдруг выпалила она. — Дай мне на пожертвование!
— Какое пожертвование? — притворно удивился Брэнгуэн.
— Ну, брось, не смейся! — вскричала она, покраснев.
— Нет, в самом деле, что за пожертвование?
— Ты же знаешь, что сегодня первое воскресенье месяца.
Анна стояла смущенная. Зачем он так себя ведет, выставляет ее на посмешище перед посторонним?
— Мне нужно на пожертвование, — упрямо повторила она.
— Это им нужно, — безразлично заметил Брэнгуэн, переводя взгляд с нее на племянника.
Подойдя к отцу, она сунула руку в карман его штанов. Он не сопротивлялся — флегматично курил, продолжая разговор с племянником. Рука ее нащупала в кармане и затем вытащила кожаный кошелек. Румянец на ее ясном лице стал еще гуще, глаза блестели. В глазах Брэнгуэна плясали веселые огоньки. Племянник робко съежился. Анна села в своем праздничном платье и высыпала деньги себе на колени. Там были серебряные и золотые монеты. Молодой человек не мог отвести от нее глаз. А она, нагнувшись к деньгам, разбирала монеты.
— Я возьму полсоверена, — сказала Анна, вскинув поблескивающие темные глаза. Они встретились со светло-карими глазами кузена, глядевшего на нее с пристальным вниманием. Анна вздрогнула. С коротким смешком она повернулась к отцу.
— Я возьму полсоверена, а, папа? — повторила она.
— Да, карманница ты моя, — сказал отец. — Бери сколько надо.
— Ты идешь, Анна? — стоя в дверях, позвал ее брат.
Сразу опомнившись, Анна позабыла и об отце, и о кузене.
— Да, я готова, — сказала она, беря из груды монет шестипенсовик и ссыпая остальные обратно в кошелек, который она положила на стол.
— Дай сюда, — сказал отец.
Она сунула кошелек отцу в карман и приготовилась идти.
— Неплохо бы и тебе, паренек, с ними отправиться, — сказал отец племяннику. — Что скажешь?
Уилл Брэнгуэн неуверенно поднялся. Взгляд его живых золотисто-карих глаз был пронзителен и неподвижен, как у птицы, как у ястреба, по природе своей не способного испытывать страх.
— Ваш кузен Уилл идет с вами, — сказал отец.
Анна бросила взгляд на странного юношу. Она чувствовала, что тот ждет, когда она заметит его. Он маячил где-то на пороге ее сознания, готовый вот-вот туда проникнуть. Она не хотела глядеть на него. Она противилась.
Она ждала молча. Кузен взял шляпу и подошел к ней. На дворе было лето. Ее брат Фред сорвал с куста возле дома веточку цветущей смородины, сунул ее себе в петлицу сюртука. Анна оставила это без внимания. Кузен шел немного позади.