Радищев
Шрифт:
Мы уже знаем, что для Радищева «вершиной человеческих деяний является добродетель». «Добродетели, — говорит он, бывают частные или общественные». «Побуждения наши к общественным добродетелям начало свое имеют в человеколюбивой твердости души». «Упражняйся в частных добродетелях, дабы мог удостоиться исполнения общественных».
Случай для проявления «человеколюбивой твердости души» не замедлил представиться. «В начале службы Радищева в Коммерц-коллегии, — пишет Якушкин, — рассматривалось дело пеньковых браковщиков, несправедливо обвинявшихся в упущениях по должности. Президент и вице-президент (Беклемишев), все члены Коллегии признали обвинение справедливым. Только младший член Коллегии — Радищев — не присоединился к общему приговору. Он подал особое
К немалому удивлению перепуганных чиновников победа осталась за младшим членом Коллегии. Браковщики были оправданы, а президент Коллегии Воронцов обратил внимание на умного, смелого и талантливого члена Коллегии, который, по выражению чиновников, — «прямодушием своим приобрел совершенную его (Воронцова) доверенность и за оказанное упорство награжден чином надворного советника».
Но «общественной добродетели», стонущей в цепях рабства и тирании, от этой частной победы было не легче. Для Радищева это было только частное упраж-нение для широкого литературного выступления на борьбу с общественным злом. Необходимость такого выступления он чувствовал, так как очень скоро убедился, что «малые и частные неустройства в обществе, связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить поверхность воды». Своим литературным выступлением (изданием книги «Путешествие из Петербурга в Москву»), Радищев и хотел всколыхнуть это море социальных несправедливостей и «частных неустройств». Это выступление он рассматривал, как выполнение «гражданского долга» и «общественной добродетели» перед родиной.
В 1780 году, по рекомендации А. Р. Воронцова, Радищев поступает в петербургскую таможню, где и работает до самой ссылки в Сибирь, т. е. до 1789 года, сначала помощником управляющего, а затем и управляющим.
Во время службы Радищева в таможне (в 1783 году) умерла первая его жена Анна Васильевна Рубановская, оставив его вдовцом на 32 году жизни с четырьмя маленькими детьми. Старшему сыну Василию было семь лет. Второму Николаю — шесть лет, дочери Екатерине шел третий год, а младшему сыну Павлу второй год.
В эпитафии, предназначенной для памятника жены, он излил свою горечь и тоску по поводу дорогой утраты, при этом он высказал сомнительную надежду на встречу со своей женой после смерти.
О если только то не ложно, Что мы по смерти будем жить, Коль будем жить, то чувствовать нам должно, Коль будем чувствовать, нельзя и не любить. Надеждой сей себя питая, И дни в тоске препровождая, Я смерти жду, как брачна дня: Умру и горести забуду; В объятиях твоих я паки счастлив буду, Но если ж то мечта, что сердцу льстит, маня, И ненавистный рок отьял тебя навеки — Тогда ограды нет, да льются слезны реки. Тронись, любезная, стенаниями друга! Се предстоит тебе в объятьях твоих чад. Не можешь коль прейти свирепых смерти врат, Явись хотя в мечте, утеши тем супруга…Эпитафию эту не разрешили выбить
Какие же впечатления выносит Радищев за период десятилетней работы в таможне, как выглядит русская торговля и таможенные нравы в изображении Радищева?
Все письма к графу Воронцову, написанные в этот период, переполнены бесчисленными экономическими сведениями: цены на русское сырье и иностранные товары, вопросы экспорта и импорта переплетаются с описанием плутней русских и иностранных купцов, махинациями таможенных чиновников, философскими моральными рассуждениями.
«Цены на русские товары — говорит Радищев — Доселе худы», «амбары переполнены бочками с медом, сахаром и крупой». «Весь двор был наполнен товарами, выгруженными с иностранных кораблей… После обеда пошел превеликий дождь… купцы — продолжает он — спасая свои прибытки, бегают в слезах… призывают на помощь бога или его клянущих. Но не находят в молитве искупления. Причины такой тесноты — великое количество бочек сахара, выкупить который недостает на бирже денег, чему низкий курс русского рубля является не малой причиною».
Плутни купцов и взятки таможенных чиновников обычное явление. «Между разными покушениями — говорит он — недоплачивать, чтобы не сказать красть пошлину, способ прятать дорогие вещи и малопошлинные или беспошлинные товары — самый распространенный». Купцам удается таким образом надувать казну тем более легко, что зрение чиновников «прикрыто взятками». Печальнее всего то, что взятки берут не только мелкие чиновники, но и крупные. Разница только в сумме н приемах, а суть одна и та же. «Самые те, — говорит он, — которые от худой молвы ограждают себя чванством и пышностью, с удовольствием видят, когда поверенному их обмануть удастся имея на всякий случай то убежище (совести), что не он то сделал, а его поверенный. И число сих людей гораздо больше, нежели обыкновенно думают»
Важно заметить, что и здесь, в мире таможенных взяточников, Радищев приходит к выводам, что причину «сего зла» надо искать повыше таможенных надсмотрщиков… Все следы ведут к правительственным сферам, к министрам и сенаторам, которые нарушают государственные узаконения. «И не только не всегда поступают по правилам добродетели, но не соблюдают оной и наружности».
Так например: князь Гагарин получает арендную плату за амбары, а пеньку девать некуда «товар кладут на Голодае, оставляй платежное место впусте… Таким образом к убытку от худой цены на пеньку, — говорит он — прибавляется убыток от ненужного платежа амбарных денег Гагарину».
А вот еще факт, доказывающий, что «закон остается. не в силе». Согласно новому распоряжению, владельцы морских судов содержать таковые бесплатно, в гавани права не имеют, а между тем они это делают.
В Выборге идет спор между городским магистратом и таможней об исполнении ныне сего узаконения». Опять нити взяток ведут в магистрат. «В обширной Российской империи, — говорит он, — где тысячи обитают кочующего народа, где с удовольствием читают Локка, Деламберта, Монтескье и Рейналя, где жил и погребен Эйлер, понятия об общих положениях не могут быть одинаковы».
Такова природа таможенных чиновников, магистратов и управителей. Но, если — по выражению Радищева — среди чиновников, и «управителей», как исключение найдутся два-три честных человека, то купцы все бег исключения плуты и мошенники.
В самом деле: «Купец, — говорит он — всегда ищет своего прибытка; и из ста тысяч один может быть найдется, который бы наистрожайше соблюдал законы честности» (Разрядка наша).
Таким образом для практического проявления восторженных идеалов, любви к истине, честности, законности и добродетели (от которых не отказывается идеалист Радищев) не оставалось никакого места в мире торговли, которая и основана (по своей природе) на плутнях и обмане. Радищев не понимает (да и не мог понять) социальной природы торговли, и все время ратует за «честную торговлю».