Радио Судьбы
Шрифт:
Пусть сначала сделают качественную «картинку» с места происшествия, подготовят материал к перегонке в двухчасовой выпуск новостей, а там – посмотрим.
Он понимал, что ничем не рискует. Телевизионщики не приедут быстрее милиции и МЧС. Не успеют. Что они смогут выдать в эфир? «Говорящую голову» репортера? Сдержанный комментарий? Изображение оцепления?
А у него на руках будут козыри. Это как в преферансе: хочешь, чтобы сыграл твой «третий король» – не торопись. Пусть соперник зайдет первым. Еще неизвестно,
Неизвестно... Соловьев чувствовал, что расклад сегодня – в его пользу. Он уже ухватился за самый большой и острый нож, приготовившись отсечь гнусный титул «второй». И он это сделает, можете не сомневаться.
Володя упал на сиденье, выбив из старого чехла целый столб золотистой пыли. Осторожно положил «Никон» рядом. Теперь он на вес золота, потому что в его светонепроницаемом брюхе покоится настоящее сокровище – нереально красивый снимок: обреченный вертолет, превращающий верхушки деревьев в зеленое облако последними взмахами винта. Кадр, исполненный драйва и сумасшедшего напряжения.
Такой кадр, что сразу возникает страшная мысль: а какие у них в этот момент лица? У тех, что сидят в погибающей машине? Эти лица хочется увидеть и вместе с тем... совсем не хочется. Потому что это – уже за ГРАНЬЮ.
А зеленый взрыв, за секунду до другого взрыва – черного, с красными отблесками по краям – это и есть та самая ГРАНЬ. Именно то, что больше всего будоражит праздных зевак и сторонних наблюдателей. То, что поднимает тиражи приносит популярность. То, что щекочет нервы и заставляет раздуваться ноздри.
Та самая красно-белая лента, огораживающая территорию СМЕРТИ. Граница, которую человек всегда так стремится увидеть. И так боится переступить.
Он помчался дальше, вперед. Джордж отставал от него всего на пару минут. А следом за Джорджем, еще в двух минутах Пути, пыхтя от усердия и натуги, катил уазик четвертого экипажа серпуховского МЧС. Верная боевая соковыжималка с тремя спасателями на борту и внезапно свалившимся на их головы «почвенником», которому в скором времени предстояло переквалифицироваться в летописцы.
Гибельная ЗОНА, на короткое время мелькнувшая на экранах Центра космической связи и информации, продолжала притягивать их к себе.
Одиннадцать часов восемь минут. Ферзиковский РОВД.
Лейтенант Костюченко стоял на пороге и курил свою неизменную «Тройку». Дверь в холл была широко открыта, поэтому он не боялся пропустить звонок. Да и чего бояться? Люди, звонящие 02, как правило, не бросают трубку после второго-третьего гудка. Они всегда терпеливо дожидаются ответа.
Он посмотрел на полупустую пачку и подумал, что эти дежурства заставляют его курить
В конце улицы показался уазик дежурной группы. И снова – та же самая идиотская мысль промелькнула в голове. «Никак угнали...»
Уазик ехал так, словно за рулем опять сидел Андрюха Ли патов.
«Кстати, об Андрюхе... „Скорая“ что-то задерживается. Надо будет вставить им фитиль в одно место. Можно подумать, добираются с другого конца мегаполиса, забитого кошмарными пробками...»
Его внимание снова переключилось на милицейскую машину. Уазик громко ревел, и теперь Костюченко заметил, что у него нет лобового стекла.
«Вот так номер!»
Машина ткнулась в высокий бордюр и остановилась. Двигатель облегченно замолчал, словно устал от собственного рева.
Костюченко ожидал, что откроются три двери и из машины появится вся троица: Попов, Омельченко и Николаев.
Но открылась только водительская дверь, и оттуда, страдальчески морщась и держась за левое плечо, медленно вылез старшина.
– А где?..
Костюченко все понял. Его пробил холодный пот. Нападение на милицейскую машину – происшествие из ряда вон! Лейтенант чуть не проглотил сигарету. Он дернулся, чтобы бежать в здание отдела, в дежурку, объявлять тревогу, но, пробежав пару метров, развернулся и рванулся к Николаеву. Упитанное лицо старшины, всегда багровое, сейчас пугало своей мертвенной бледностью. Он сделал несколько неверных шагов и тяжело опустился на газон.
Костюченко подскочил к раненому. Он не замечал, что ОРЕТ на всю улицу:
– Что? ЧТО?!
Серые губы старшины слегка шевельнулись, словно пытались сложиться в улыбку.
– Попов... – выдавил он. – Перестрелял... Всех... – Он закрыл глаза и замолчал. Левая рука висела под каким-то неестественным углом к телу. Кровь слабыми толчками продолжала сочиться между пальцами.
– Попов? – переспросил дежурный. До него еще не дошел смысл услышанного. Отказывался доходить. – Как? – Он отшвырнул в сторону прилипшую к нижней губе сигарету. – Как перестрелял?
Николаев молчал. Он снова шевельнул губами, но не издал больше ни звука. Старшина стал медленно заваливаться на бок, и Костюченко едва успел подхватить его голову, чтобы он не ударился об асфальт.
– Эй! – закричал он. – Эй, кто-нибудь!
Словно услышав его крик, из-за поворота показался серый уазик-буханка с красным крестом на борту.
«Наконец-то, мать их!» Костюченко принялся размахивать руками, надеясь привлечь к себе внимание санитарного экипажа.
– Скорее, скорее! Сюда!
Из подъехавшего уазика вылез врач в несвежем халате, сухой низкорослый мужчина с коричневой кожей и жесткими черными волосами.
Он посмотрел на раненого и полез за обшарпанным белым чемоданчиком.