Радио Судьбы
Шрифт:
Ластычев должен был ударить капитана лбом прямо в переносицу или чуть ниже – такой удар отключает противника, лишая возможности сопротивляться, – но он ударил в лоб. Он должен был резко потянуть Некрасова за подколенные сгибы, чтобы капитан ударился об асфальт затылком, – но он потянул помягче, чуть-чуть затормозил движение, чтобы парень успел сгруппироваться и прийти на спину, убрать голову. И, наконец, в завершающей фазе полагалось убить противника – наступить ему ногой на кадык, – но Ластычев ткнул его пяткой в грудь.
Он не хотел его убивать. И даже не нанес ощутимого вреда.
И
Ластычев мчался по шоссе, выискивая глазами поворот на лесную дорогу. Он не удержался – на ходу повернул к себе чемоданчик и щелкнул замками. Чемоданчик был до отказа набит аккуратными кирпичиками пластита. Тогда он успокоился и понял, что все делает правильно.
Во всяком случае, Севастьянов его одобрил бы.
– Прекрасный сегодня денек! – сказал Ластычев. Он выбросил руки вперед и, схватив Некрасова за отвороты куртки, ударил его головой в лицо, тут же, не останавливаясь,
– Это ваш проводник? – шипел Былев на генерала. – Человек, которому вы доверяете? Бывший боевой офицер, да?
– Да. Боевой офицер, – повторил Севастьянов. Повторил только то, что счел нужным повторить. Слово «бывший» оказалось лишним.
Он знал, что времени у него не так уж и много.
Ластычев бросился с чемоданчиком к ЭТОЙ ШТУКОВИНЕ. Теперь она не жужжала.
Это напоминало две тарелки, сложенные вместе донышками кверху. ШТУКОВИНА казалась сделанной из цельного куска какого-то переливающегося металла. Ластычев посмотрел на нее и снова поразился, что она выглядит так, будто сделана из цельного куска. Нигде ни шва, ни заклепки, ни даже маленького зазора.
Но едва он подошел к ней, в ШТУКОВИНЕ бесшумно открылся люк и опустился какой-то пандус, словно приглашая его войти.
Ластычев опасливо осмотрелся. Внутри мерцали какие-то разноцветные лампочки, расположенные по кругу, но ничего похожего на кресла или стулья не было. И вообще – внутри никого и ничего не было, только мерцание лампочек.
Он зашел и принялся выкладывать взрывчатку на пол.
– «Этот День Побе-э-эды... Порохом пропах...» Вот привязалась чертова песня...-бормотал он, пытаясь вспомнить слова, и никак не мог. Тогда он начинал заново.
Наконец пластит лежал аккуратными кучками на полу.
– Ого! А где же...
На дне чемоданчика он увидел две гранаты.
– А вы, Николай Михайлович, однако, ковбой... Без де тонаторов... Лихо! Денек-то и впрямь прекрасный, теперь уж это бесспорно.
Время поджимало. Он должен был торопиться.
– Ну что же? Вас приветствует командир корабля подполковник Ластычев. Пристегните ремни, взлетаем! – Он поставил пустой чемоданчик на попа, сел сверху и положил гранату под ногу.
– Кажется, я все успел сегодня сделать. – Он немного подумал, вспоминая, потом нагнулся и выдернул чеку. Для верности – чтобы не передумать – выбросил ее наружу. Теперь достаточно было приподнять ногу...
– Ах да, подполковник Севастьянов – вы позволите мне вас так называть? – я же не успел составить подробную карту с указанием грибных мест. Лисички здесь... Ох! – Он зажмурился. – Ну ладно. Кстати, пока не загорелась
Он достал сигареты, положил пачку перед собой, одну сигарету вставил в рот... И вспомнил, что у него нет ни спичек, ни зажигалки.
– Эх, капитан Ластычев! – укоризненно сказал он. Теперь он снова был капитаном. Как тогда, там... «где было мало воды...» – Поспешишь – людей насмешишь! Впрочем, это – вредная привычка. Будем считать, что я проявил силу воли и бросил.
Сигарета полетела следом за чекой.
Ну а теперь настала очередь самого главного. Теперь он мог это сделать.
– А что, может, человек рождается для того, чтобы работать обходчиком на занюханном переезде, жить, как вошь, и постоянно трескать горючую гадость? – Он сказал это громко, вслух, больше не опасаясь, что у него не найдется достойного ответа. – Вот уж нет, ребята... Вот уж нет. Кто угодно – но только не я.
На этом следовало поставить точку. Это была хорошая точка. Не стоило больше ерничать и шутить над тем, над чем шутить нельзя.
Он убрал ногу.
ЭПИЛОГ
Залина положила лист на стол. Руки у нее дрожали, и она подумала, что не сможет удержать бумагу в руках.
Впервые она почувствовала себя незащищенной, хотя здесь, на Лубянке, это выглядело смешно. И все же...
Мыслями она не раз возвращалась к событиям того лета, к тому, что случилось три года назад.
Она снова и снова анализировала все, досконально, по пунктам, и приходила к заключению, что все сделала правильно. Она не сомневалась, что ее вывод был верным и Сева стьянов поступил верно...
Точнее, хотел поступить, но за него это сделал другой. Борис Ластычев, обходчик с железнодорожного переезда. Пусть так. Но цель все же была достигнута.
Генерала так и выпроводили на пенсию без третьей звезды. Впрочем, он не сильно-то и расстраивался. Майор Былев, конечно, написал подробный рапорт, рассказал обо всем случившемся, потом было проведено служебное расследование, но никто так и не смог докопаться, откуда у Ластычева взялась взрывчатка.
Когда следователь спросил об этом ее, она честно ответила: «Не знаю. Но ведь, когда его задержали, у него был автомат, значит, и взрывчатка могла быть где-то припрятана».
Правда, эта версия продержалась недолго, по номерам удалось выяснить, что автомат числится за Ферзиковским РОВД, и именно его получил, заступая в наряд, сержант Попов, чье обезображенное тело нашли в заброшенном бункере на берегу Оки.
Вопрос со взрывчаткой снова повис в воздухе.
Конечно, сама-то она догадывалась. Она видела, как Не красов украдкой передал Севастьянову какую-то фотографию в рамке. Подозревать капитана в излишней, практически девичьей, сентиментальности было бы глупо. В самом деле, не свою же фотографию он ему дарил? Чью – Плиева не разглядела, но ей казалось, что между взрывчаткой и фотографией была какая-то связь. Хотя бы потому, что этой фотографии самое место лежать в чемоданчике Севастьянова, который исчез вместе с машиной и Ластычевым. Они все буквально испарились – настолько велика была сила взрыва.