Ради Елены
Шрифт:
Его одолевало смешанное чувство вины и стыда при виде разделяющей их пропасти, и уже не в первый раз он вынужден был признать, что разница между ними не сводится к различию их положений и состояний. Потому что Хейверс сражается с обстоятельствами, являющимися следствием банального невезения, карт, расклад которых вот уже десять месяцев подряд не в ее пользу. Линли очень хотелось объяснить ей, что достаточно одного телефонного звонка, и черная полоса в ее жизни закончится. Ему ничего не стоит посоветовать снять трубку, но он знает, как отнесется
Только нарциссизмом можно было бы объяснить столь долгое любование собой в зеркале, поэтому Линли положил расческу и повернулся к Хейверс. Она услышала стук расчески и прекратила разглядывать кейс.
— Простите меня за опоздание, — торопливо проговорила она. — Я знаю, что вы, сэр, меня постоянно покрываете. Но вы же знаете, что я не нарочно.
— Дело не в этом, Барбара. Мы все друг друга покрываем, когда в личной жизни плохо идут дела. Это все понятно.
Позади Хейверс стояло кресло, она нащупала его ручку, не столько для опоры, сколько пытаясь занять чем-то руки, и принялась расковыривать протертую обивку.
— Забавно, но сегодня утром мама прекрасно соображала. Ночью был настоящий кошмар, а с утра порядок. Мне кажется, это неспроста. Наверное, это знак.
— Когда человек ждет знаков, они мерещатся ему на каждом шагу. Однако вряд ли они существуют на самом деле.
— А вдруг есть шанс, что она пойдет на поправку…
— А как же эта ночь? А как же вы? Что со всем этим делать, Барбара?
Барбара расковыряла уже порядочную дыру в обивке, крутя ее в разные стороны.
— Куда я отправлю ее из дому, если она даже не соображает, что происходит? Как я могу так поступить? Ведь она моя мать, инспектор.
— Мать, а не вечный крест!
— Тогда почему я воспринимаю это именно так? Хуже того, я чувствую себя преступницей, безнаказанно разгуливающей на свободе, в то время как она отбывает срок.
— Потому что в глубине души вы хотите позвонить. Ведь острее всего чувствуешь вину, когда решение, которое ты принимаешь, как тебе кажется, из эгоистических побуждений, оказывается правильным или справедливым. Перестаешь доверять себе и не знаешь, благороден ли твой поступок, или ты просто хочешь поступить так в собственных инересах.
Хейверс не сразу нашлась что ответить:
— В том-то и дело, инспектор. Я ищу ответ на этот вопрос. Вся эта ситуация выше моего понимания.
— Неправда. Вся ситуация от начала до конца упирается в вас. Все в ваших руках. Вы принимаете решение.
— Я не смогу причинить ей боль. Она даже не поймет этого.
Линли захлопнул кейс.
— Может быть, она понимает, что происходит сейчас?
На этом их разговор закончился. По дороге к машине, которую, как и вчера на Гаррет-Хостел-лейн, Линли еле втиснул на стоянку, Хейверс слушала рассказ о вчерашнем разговоре с Виктором Карптоном. Перед
— Как вы думаете, любила ли Елена хоть кого-то по-настоящему?
Линли включил зажигание. Обогреватель выпустил струю холодного воздуха им под ноги. Он вспомнил заключительные слова Карптона о Елене:
— Поймите. Она не была злой девочкой, инспектор. Она просто рассердилась. И я лично не могу ее за это осуждать.
— Даже если Елена попросту включила вас в свой арсенал? — спросил его Линли.
— Даже если так.
— Нам не дано до конца узнать, что творилось у жертвы внутри, — ответил Линли Хейверс, — в нашей работе мы возвращаемся к жизни, считая смерть точкой отсчета. Мы собираем правду по лоскуточку и таким образом пытаемся вникнуть в суть.
С помощью этих обрывков можно только надеяться, что мы узнаем, кем была жертва и почему ее убили. Что же до внутреннего мира — настоящей и непреложной правды, — то нам никогда до нее не добраться. У нас есть только факты и выводы, к которым мы в итоге приходим.
На узенькой улице Линли не мог развернуться, поэтому он задним ходом медленно покатил к Тринити-лейн, затормозив и пропустив большую и сумрачную толпу студентов, которая вышла из ворот Тринити-Холла. За их спинами в саду колледжа клубился туман.
— Зачем ему было жениться на Елене? Он знал, что Елена не верна ему. Что она не любила его. Как он мог подумать, что из их брака выйдет что-нибудь путное?
— Карптон считал, что сможет изменить ее своей любовью.
— Человека не изменишь, — с издевкой проговорила Хейверс.
— Еще как изменишь. Но только если он сам этого хочет.
Линли ехал мимо церкви Сент-Стивенз к Тринити-Колледжу. Фары сражались с тяжелым туманом, но их свет легким мячиком отбрасывало обратно в машину. Линли ехал на черепашьей скорости.
— Как все было бы чудесно и ясно в этой жизни, Хейверс, если бы люди занимались сексом только с теми, кого любят. На самом же деле люди делят постель по разным причинам, которые большей частью не имеют отношения к любви, замужеству, преданности, близости, потомству и другим возвышенным материям. Елена и была таким человеком. А Карптон, очевидно, не имел ничего против.
— Да, но что у них за жизнь получилась бы? — возразила Хейверс. — Ведь они начали с обмана.
— Карптона это не волновало. Он хотел Елену.
— А она?
— А она, несомненно, мечтала посмотреть на папочкино лицо в момент, когда он узнает новость. А весь эффект бы пропал, если бы она не сумела женить на себе Карптона.
— Как вы думаете, инспектор, — задумчиво произнесла Хейверс, — может быть, Елена все рассказала отцу? О беременности она узнала в среду. Убили ее только в понедельник. Джастин была на пробежке. Дома он был один. Как вы думаете?..
— Не будем отметать этой версии.
Линли невольно спровоцировал Хейверс, потому что ей не терпелось поделиться своими догадками, и более уверенным тоном она продолжала: