Работаю актером
Шрифт:
От меня требовалось собрать этот образ мелкими мазками, почти китайской тушью, в микродеталях и в то же время добиться острой, выразительной манеры игры. А к этому надо прибавить, что актёрская сущность моего персонажа стала для него маской, которую уже невозможно оторвать от лица. И поэтому естественно, что на многих зрителей первые кадры картины производили, мягко выражаясь, странное впечатление: на экране появляется какой-то ёрничающий, подпрыгивающий господинчик, как-то он выламывается, выкручивается, что-то всё время изображает,
«Чего это Ульянов так наигрывает? Он что, потерял совесть, стал так развязно играть, так нагличать?» И особенно в начале картины это, вероятно, производило удручающее впечатление. Притом Н. Михалков, который не боится резких красок, очень часто их применяет (вспомните его блестящую картину «Родня»), добивался и яркости и чёткости. Как долго мы искали этот дурацкий «паровозный гудок» перед каждой рюмкой!
Какой правды требовал от меня Михалков в совершенно фарсовой ситуации со скелетом!
Вообще работа с Никитой Михалковым — большая и серьёзная школа. Почему? Я снимался у многих крупных режиссёров нашего кино. С каждым по-разному нужно было находить свой язык. С Михалковым было и легко и тяжело, и уверенно и напряжённо. Никита Михалков — один из режиссёров, может быть, наиболее точно и тонко чувствующих время. Он из другого поколения, чем я, и в чём-то более точно ощущает сегодняшний пульс времени. Это естественно. Часто в подобных ситуациях происходит несовпадение взглядов на один и тот же предмет. Это не сшибки характеров, а разное отношение, разные точки зрения. В чём-то и у меня были с ним расхождения, но я жёстко положил себе во всём слушаться Михалкова и подчиняться ему, как человеку более молодому, а значит, и более современному.
Признаюсь, это было нелёгкое испытание — что-то от монашеского послушания. Притом надо было учесть, что Михалков жёстко и беспощадно относится к приблизительности в решениях и к непрофессиональности их исполнения. И это тоже порог, через который нелегко было перешагнуть. У нас в кино, к величайшему сожалению, чаше слышно «гениально», чем «не верю», «не получается».
Эта поверхностная, а может быть, и подлая похвала сбивает с колеи даже серьёзных актёров. Покричали, покричали ему в мегафон «гениально», прочёл он две-три рецензии, где его тоже погладили по шёрстке, и, глядь, заматерел, глядь, стал похож на говорящий монумент, глядь, уже ничего живого нет в его творениях, а ему все кричат «гениально», и трудно не поддаться такому потоку комплиментов. Тёплая, но страшная эта атмосфера всеобщего и перекрёстного захваливания.
Но я, тоже всё-таки человек, попал тут в атмосферу творческой Спарты, где выживает только сильный и крепкий. Не стони, не уставай, знай текст назубок, смело и с доверием иди на любые пробы и ищи, ищи, ищи единственно верный вариант. Когда же хотелось всё бросить и сыграть как легче и понятнее, пойти по проторённой дороге, беспощадный Никита начинал всё называть своими словами, и ты, стиснув зубы, соглашался с ним, и начинались опять бесконечные репетиции.
Это трудный, но единственно возможный путь в искусстве. Моё суждение могло бы показаться банальным, если бы не так реальна была беда наших уравниловок и усреднённости оценок, которые приносят великий вред нашему искусству. Принцип «ночью все кошки серы» не подходит к избирательному человеческому делу — профессиональному искусству. А ещё больший вред наносит существование прямо-таки клана «неприкасаемых»; есть у нас такие мастера, о которых говорить даже не в критическом, а в сомневающемся
Монологи, этот откровенно театральный приём, были перенесены из пьесы в условия кино. И, конечно, требовали предельной правды.
Монологи, естественные и привычные в театре, неестественны и фальшивы на экране. Это же крупный план, где малейшая ложь, неверная мимика выдают актёра с головой. И долго мы бились над тем, чтобы приём чужеродный для кино обрёл и правду, и выразительность, и, главное, право на жизнь. Не нам судить о результатах, но нам судить о затраченных трудах. Хотя, честно сказать, в искусстве оценивают не по затратам, а по результатам, что и справедливо. Я же пишу здесь о лично пережитом и только поэтому позволил себе рассказать о трудностях.
Вообще, это была во многих отношениях необычная работа. Начать хотя бы с того, что в театре… мы работали над пьесой «Без свидетелей».
А дело было так. Как-то, пробегая по бесконечным коридорам «Мосфильма», я столкнулся с Никитой Михалковым. «Как жизнь?» — «Ничего». — «Что делаете сейчас?» — «Снимаюсь». — «А в театре?» — «Играю, ищу пьесу». — «А я мечтаю поставить спектакль в театре. Хорошо бы в вашем театре, я ведь всё же начинал в Щукинском училище!» — «Неплохо было бы». На том тогда и разбежались.
Прошло немало времени. И вот как-то прочёл я в журнале «Театр» пьесу Софьи Прокофьевой «Без свидетелей». Она показалась мне интересной, и я, вспомнив о нашем случайном разговоре с Михалковым, позвонил ему. Он, прочитав пьесу, согласился ставить спектакль, и мы приступили к репетициям. Репетировали много и упорно. И вдруг как-то Никита приходит в театр, чем-то взволнованный, напряжённый. «Дело в том, что мне предложили снять фильм по этой пьесе. Два актёра, одна декорация. У студии остались деньги. Думаю, мы сможем. А главное, есть возможность и фильм снять и спектакль сделать. И может быть, одновременно выпустить. Представляете себе, как это заманчиво?»
Но, к сожалению, «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Сценарий очень долго утверждали, ушли сроки, а когда в театре узнали, что мы собираемся ещё и фильм снимать по этой пьесе, то обиделись, посчитав такое непатриотичным и неэтичным. В результате этих разногласий спектакль не вышел на сцену. Жаль, но так уж случилось, и вернуть ничего нельзя было.
Мы продолжали снимать картину, надеясь заглушить горечь этой ссоры усиленной работой. А её оказалось немало. Фильм всего с двумя актёрами, в одной декорации потребовал трёх месяцев упорной работы.
Сложнейшей проблемой стала одна декорация, притом декорация очень скупая. Ну что можно найти интересного в современной квартирке с двумя смежными комнатами, с совмещённым санузлом? Оператор Павел Лебешев, художник Александр Адабашьян и сам Никита Михалков проявляли прямо-таки виртуозную изворотливость, чтобы в этих типовых четырёх стенах найти новый ракурс, неожиданный угол зрения. И надо сказать, что сделали они это удивительно изобретательно. Сняли. Картина вышла.
И вот тут началась редкая разноголосица оценок. Некоторые зрители писали, что правильно мы сделали, показав мерзавца и подонка. Одна женщина написала, что это прямо портрет её бывшего мужа. Но большинство писем, которые я получил, было полно злобы и несогласия. Содержание их было примерно такое. Как вы, Ульянов, смели играть такого подлеца. Вот вы теперь открылись во всей своей красе и сущности и т. д. и т. п.