Рабочий
Шрифт:
Он вытер обильный пот рукавом, отметил, что авто-бус остановился, поэтому широко вздохнул перед долго-жданным отдыхом в профилактории — так конь вздыхает перед яслями с овсом.
Коллеги выгружались из автобуса; Лёха подхватил рюкзак, и довольный, что протрезвел, а потому можно без опаски весь отдых пить, вышел из автобуса.
Около колеса возился Митяй, и Лёха отметил, что у Митяя нездоровый цвет лица, что плохо, а Лёха себя чув-ствует великолепно, и наверняка лицо сияет здоровьем и трезвостью.
—
— Отдохнули уже, Лёха! Не прикалывайся! Ну, у те-бя и силища, аж завидки берут!
— Отдохнули? — Лёха осмотрелся по сторонам и вздрогнул, словно станок на ногу упал. — Автобус стоял у проходной завода, но никак не в профилактории «Звезда», до которой три часа езды. — Не понял, что за шутки, Ми-тяй?
— Шутки? Два дня и две ночи не просыхали!
Ты жару давал, всех подгонял — еле живые, ждем, ко-гда о станок обопремся! — Что, не помнишь, Лёха?
Куда уж помнить, даже страшно, если вспомнишь — разрыв сердца получишь.
— Как разрыв сердца? Я ничего не помню: сели в ав-тобус, а потом сразу вылезли, будто нас тротилом подго-няли.
Я думал, что приезжали в «Звезду».
— А понаехали в тризду! — Митяй присел, погладил себя по головке, успокаивал, словно только что выступил с речью перед сенаторами США. — Ты пел, плясал…
— Не пою и не пляшу, не умею!
— С девками зажигал, аж земля горела.
Елена тебе по морде съездила — неужели не пом-нишь, горелый?
Ты ей юбку порвал!
— Елене? Юбку? Я Елену боюсь, как огня в цеху.
— Елена — что! Ты с Валькой ушел в лес, а потом она на карачках приползла, красная, как мухомор, в белых пятнах, но счастливя до смерти.
Говорит, что ты лучше всех в её жизни!
— С Валькой? С какой Валькой? Из столовой?
— Ага, из столовой, и из лесу, и отовсюду она.
— Так ей же за шестьдесят, и страшная, как суп-пюре.
— Ты, Лёха, на страшноту не смотрел, а бабы тебя зауважали, что человека осчастливил.
Уважают теперь и ненавидят, потому что их обошел.
Но бабы — ерунда!
Василию Аароновичу удочки сломал, надувную лод-ку продырявил горящим суком и вконец напоил Василия Аароновича в гроб, хотя Василий Ааронович до того дня вел трезвый образ жизни отшельника из пустыни.
— Я?!!
— Головка от передней бабки!
Ты, Лёха — молодец, завидую я тебе!
Герой завода, итить твою мать!
Сергея Георгиевича целовал, говорил, что уста у него сахарные, отцом родным и сахар-медовичем называл.
А я ведь много не помню — наверно, и другое проис-ходило, как в сказке о Страшиле!
— Стыыыыдноооо!
— Ничего, Лёха, сейчас твой стыд Валька подогреет, к тебе идет, улыбается, словно Луну продала китайцам.
Жених и невеста! Тили-тили
— Я?!! — Лёха взглянул на Вальку, похожую на фею с благородными целыми зубами и золотым сундуком.
Развернулся на каблуках любимых ботинок, быстро пошел к остановке автобуса, как к спасительной шлюпке, что привезет его на остров с настоящими папуасками.
— Во как!
Жизнь-смерть, во как
Намотало, намотало халат — как ждал с первого под-хода к станку, так и дождался Лёха.
Сплоховал, не подготовился, поставил себя выше ра-бочей дисциплины и техники безопасности труда с дви-жущимися механизмами, словно попал под деся-типудовую балерину.
Утро не предвещало беды: завтрак с яичницей, бу-тылкой «Жигули барное» и стаканом кофе, похожим на гуталин.
На густом кофе знахарки гадают девкам на Судьбу, а Лёха пил гущу и не жаловался до сегодняшнего дня, а надо было бы, как в бане без подруг.
Если бы внимательно посмотрел на гущу, провел бы по ней пальцем, стряхнул, то, возможно, возникли бы сло-ва на кофейной гуще: «Не иди на работу! Внимательней у станка, иначе халат намотает, и тебе — каюк!»
Не читал Лёха по кофейной гуще, но предчувствие томило, поджимало, и наступающая беда дала о себе кос-венно знать, когда в автобус вошли контролеры-шакалы.
Лёха ездил без билета: рабочему человеку не полага-ется бесплатный проездной на все виды транспорта по Москве, даже на один вид транспорта не дают, демократы толстые.
Полицейским раздают проездные, водителям, маши-нистам — тоже проездные бесплатные, и чиновникам — бес-платный проезд по городу Москве, а рабочий парень — шиш с маслом, даже, если парень уже не парень, а — ма-стер, передовик труда (иногда), словно амеба в городе, а не человек в жестких ботинках и с мозолями по всему телу.
В автобусах Лёха ездил бесплатно, словно птица бе-лая лебедь, и сегодня вспомнил, что только у одной птицы лебедь — пенис, а у других птиц пениса нет, даже у страуса нет пениса, и у попугая Жако нет пениса и других причиндалов.
Самкам пенисы не положены, а самец без пениса, все равно, что станок без станины.
У контролеров пенисов нет, потому что они — самки, женщины, но две женщины очень мощные и с требова-тельными взглядами, словно не зайцев в автобусах ловят, а вышли на охоту на чеченских боевиков.
В метро Лёха всегда платил, потому что в метро за турникетами вертухаев больше, чем на красной зоне.
Но в автобусах пролазил под турникетами — слы-ханное ли дело за билет — двадцать шесть рублей туда и еще двадцать шесть рублей после смены обратно домой — так проститутка ездит по клиенту туда-обратно, но за туда-обратно она получает деньги и не платит.