Раб лампы

Серова Марина Сергеевна

— В гости едете? Это хорошо. Я тоже люблю ездить в гости. Только меня не приглашают. Много картин… Как вы думаете, красное на голубом — это красиво?

Я не успела отреагировать, как этот странный тип, видимо, пребывавший в прекрасном настроении, продолжал:

— Мне кажется, что это вульгарно. Знаете, вам никогда не казалось, что ваша голова — чайник?

— Сам ты чайник, — пробормотала я, и мне вдруг стало жутко. А что, если этот тип и мне напророчит, что называется, скромную такую могилку с крестиком? Да еще и назовет точную дату и обстоятельства, при которых меня

обеспечат вечным покоем? Я попятилась и услыхала следующее изречение:

— Просто в чайник наливают сначала одну воду, потом другую, потом третью… понимаете? Вода вообще — опасная штука. А вот обои с желтыми бабочками на красном фоне — это, по-моему, ужасно. Согласны?

Я не позволила себе окончательно влипнуть в какие-то глубинные страхи, которые взбаламучивал в моей душе этот типчик. Приблизилась к нему и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

— Мне нужно с тобой поговорить. Кстати, а где же твоя лампа?

Последняя фраза, как оказалось, была сказана не зря: он оживился и даже заулыбался, показывая все свои зубы. Я толком не разглядела, что у него за зубы, свои или вставные, но подумала, что они, по-видимому, не знали щетки и пасты уже лет десять.

— Лампу, — повторила я.

Он попятился и сделал жест рукой, приглашающий следовать за ним в квартиру.

…Не могу сказать, что это далось мне совершенно спокойно.

Пройдя длинным темным коридором, жилец двенадцатой «нехорошей» квартиры нырнул в темный проем, оказавшийся входом в одну из комнат. Окно было завешано тяжелой занавеской, почти не пропускавшей света. Я приблизилась к хозяину, который тотчас же вцепился в закоптелую керосиновую лампу и смотрел на меня, диковато улыбаясь. Я спросила:

— Ты кто?

«Чем проще вопрос, тем быстрее до него дойдет, — подумала я. — А если он только изображает сумасшедшего или имбецила, то на любые вопросы он может отвечать… или, напротив, не отвечать».

— Ты кто? — повторила я.

Он зашевелился и шумно вздохнул. Только после того, как я в третий раз повторила свой вопрос, он облизнул губы и дал следующий ответ. Как оказалось, довольно внятный:

— Я здесь живу. Я рад, что ты пришла. Ты, наверно, не хочешь меня убить? А те люди хотели меня убить.

«Те люди, — с ошеломляющей быстротой промелькнуло в моей голове, — это, наверно, Феоктистов, который сейчас в больничке отдыхает, и Карасев!»

— Я не хочу тебя убить, — почти по слогам произнесла я, — а кто хотел тебя убить?

— Я не знаю. Они подошли ко мне, а потом кто-то подал мне руку, и меня вытащили из цветочной клумбы. Я вообще люблю, как пахнут цветы, — добавил он, совершенно отклоняясь от темы. — А ты?

— Я тоже. Значит, ты не помнишь, что произошло с тобой и с теми людьми, которые хотели тебя убить? Значит, им что-то помешало это сделать, так?

— Да. Так. То есть — нет. И вообще, я ничего не знаю, почему вы меня… ко мне… Уу-у-у… — вдруг сказал он, поднимая глаза к потолку, — вот это шик! Нет, ты посмотри, посмотри!

Я подняла глаза и увидела обшарпанный потолок, который мой собеседник, верно, видел сотни раз и едва ли всегда находил в нем какой-то особенный шик. А он продолжал нести свою ахинею:

— И

люстры, и картины… Особенно мне нравится вот эта — «Рождение Венеры». Я в школе учился! — сообщил он мне с такой гордостью, с какой нормальный человек, наверное, сказал бы: «Я закончил Сорбонну». Или — МГИМО, ВГИК… По всей видимости, жилец двенадцатой квартиры объяснял мне, из каких источников ему стало известно о существовании общепризнанного мирового шедевра: картины Боттичелли «Рождение Венеры», которую он упомянул в своей «содержательной» речи.

Я попыталась спросить его еще о чем-то важном — о смерти его соседей и о том, откуда ему стали известны подробности этих смертей, но тип с лампой понес такую околесицу, что я вынуждена была отказаться от мысли выдоить из него что-либо полезное и содержательное.

Вел он себя как человек абсолютно невменяемый. Хотя проблески сознания у него встречались.

…И самое главное!!! Он с ходу сказал, что я собираюсь в гости! Нет, конечно, такое можно просто угадать, все-таки сегодня воскресенье, многие ходят в гости, однако же он сказал это так уверенно… И эти его рассуждения! «Красное на голубом»! «Рождение Венеры»! И обои с желтыми бабочками на красном — совершенно не удивлюсь, если окажется, что в загородном доме Маркаряна есть такие обои и копия именно этой картины!

Жилец корчил рожицы и смеялся. Я поняла, что «сеанс связи» закончен. И вышла из странной квартиры.

* * *

Гамлет Бабкенович был уже выбрит и полностью одет, когда я вернулась из двенадцатой квартиры. Уж конечно, ничего с ним не случилось, более того, он стал выглядеть гораздо лучше, по сравнению с тем, в каком виде я его оставила.

— Гамлет Бабкенович, — с ходу атаковала его я, — вот я хотела поинтересоваться, в вашем загородном доме или вообще на всей жилплощади, которая вам принадлежит, есть такие обои — красные с желтыми бабочками? А? Вы припомните, припомните!

Маркарян втянул голову в плечи, что явно являлось симптомом усиленных раздумий.

— Нет, — наконец сказал он. — Нет у меня таких обоев. Красные? С желтыми бабочками? А что, ничего — красиво. Надо будет такие поклеить.

Я вздохнула. У моего нового клиента, как и у многих богатых кавказцев, да и не только кавказцев, оказался дурной вкус.

— Не надо вам их клеить, — сказала я.

— Почему?

— Не надо — и все. Лучше скажите, любите ли вы картины?

— Картины?

— Ну да.

— Люблю. Особенно эти… натюрморты. В натуре, значит. Где голые бабы. — Он подозрительно посмотрел на меня и осекся.

Я не стала переубеждать его в том, что натюрморт не имеет никакого отношения к обнаженной натуре, скорее уж, к «ню». Но курс искусствоведения в мои обязанности не входит. Думаю, не имеет смысла спрашивать, есть ли у Маркаряна картина «Рождение Венеры». Едва ли он о ней знает. В отличие от его соседа, кстати. Я пошарила по комнате глазами и неожиданно для себя наткнулась на толстый альбом с надписью «Ренессанс». Я сняла его с полки под недоумевающим взглядом хозяина «Короля Лира», раскрыла и, быстро найдя нужную репродукцию, показала Маркаряну: